Хельга покачала головой.
— Нет. Дышит тихо, но… тяжело. Как будто ему не хватает воздуха, даже когда он не двигается.
Это не сходилось. Я снова наклонилась, прислушалась к его дыханию, положив ухо к груди. Хрипов не было, но ритм был сбитым. И снова этот горьковатый, не травяной, а скорее… металлический привкус в воздухе рядом с ним.
— Его имя? — спросила я, отрываясь. Мне нужно было как-то обозначить его в голове, перестать видеть просто больного. Это помогало думать.
Хельга молчала секунду, ее взгляд скользнул по лицу мужчины.
— Торвальд. Названый сын нашего ярла Хроальда.
Названый сын. Значит, не родной, но близкий, почти как свой. Этим объяснялась ее скрытая тревога и то, что его укрыли здесь, в глубине дома, а не в общем зале.
— Как он оказался на берегу? Что делал? — тихо спросила я, уже догадываясь об ответе.
— Никто не знает, — жестко сказала Хельга. — Харальд нашел его одного. Лежал у кромки воды, как выброшенный штормом. Почему он был там один, что делал… это нужно узнать. Поэтому ему нужно прийти в себя. И рассказать.
Ее слова висели в воздухе, тяжелые, как свинец. Это была не просто просьба вылечить человека. Это был приказ добыть информацию, жизненно важную для безопасности усадьбы и, возможно, для самого Харальда. На меня снова смотрели не как на странную гостью, а как на инструмент. Единственный, что был под рукой.
Хельга шагнула ближе, ее тень накрыла и меня, и лежащего Торвальда.
— Ты можешь ему помочь? — спросила она. Вопрос звучал не как просьба о милосердии, а как требование отчета о возможностях ресурса.
Я посмотрела на свои руки, лежавшие на груди Торвальда. Они чувствовали его жар, неровный стук сердца под ребрами. Я не была врачом. Я была оболочкой с обрывками чужой памяти и своими доморощенными познаниями из эпохи антибиотиков и парацетамола. Здесь, в этом мире, все это было бесполезно.
Но я смотрела на его лицо, искаженное внутренней болью, на сжатые кулаки, на тихий непрекращающийся бой. Я чувствовала на себе взгляд Хельги — жесткий, ожидающий. И взгляд Герды, полный надежды и страха.
Отказаться — значило признать свою бесполезность. А бесполезных здесь, похоже, не держали.
Я глубоко вдохнула, запах болезни заполнил легкие.
— Не знаю, — сказала я честно, поднимая на Хельгу взгляд. В ее глазах мелькнуло разочарование, готовое смениться холодным презрением. — Но… я могу попытаться. Мне нужны травы. Не те, что дают от жара. Другие. Те, что… очищают. И комната должна проветриваться, этот спертый воздух ему только вредит. И… чистая вода. Много воды.
Я говорила, опираясь на смутные ощущения, на крохи знаний из глубины этой чуждой мне памяти и на простейшую логику: снижать температуру, выводить токсины, поддерживать силы. Это был прыжок в неизвестность. Но это было действие.
Хельга изучала меня несколько долгих секунд. Потом резко кивнула.
— Скажешь, что нужно. Герда поможет. Я пришлю Ингрид, она у меня с травами управляется. Попробуй.
Я кивнула, и в этот момент что-то внутри переключилось. Страх, неуверенность, осознание собственной беспомощности — все это отступило, уступив место ясной холодной решимости. Пока я могла что-то делать, я была не просто обузой. Я была нужна.
— Герда, — повернулась я к девушке, — нужно открыть окно. Хоть на щель. И принести свежей воды, не из этого кувшина. Из колодца. И много чистых тряпиц.
Герда, не задавая лишних вопросов, тут же бросилась исполнять. Она рванула к окну, с силой отодвинула деревянную задвижку и приоткрыла промасленную кожу. В комнату ворвалась струя холодного ночного воздуха, смешавшись с тяжелым духотным жаром. Торвальд на ложе вздрогнул, его дыхание на секунду сорвалось, но он не проснулся.
Пока Герда выбегала за водой, я осталась наедине с больным. Я села на краешек ложа, положила руку ему на лоб, уже машинально отслеживая пульсацию в его висках. Мои пальцы сами потянулись к его запястьям, нащупывая пульс. Частый, нитевидный. Сердце работало на износ.
«Очистить. Охладить. Напоить», — твердила я себе как мантру. Я откинула простыню до пояса, обнажив мощную, но сейчас болезненно впалую грудную клетку. В свете углей я разглядела то, чего раньше не заметила: едва заметную сеточку темных прожилок под кожей в районе ключиц. Не синяки, а скорее… тени. Как будто что-то темное пыталось просочиться наружу.
Мои руки снова зашевелились сами. Я взяла почти остывшую тряпицу, смочила ее в остатках воды из кувшина и начала обтирать его грудь, шею, руки. Не просто протирая, а совершая медленные, уверенные движения от сердца к периферии, как будто пытаясь согнать жар к конечностям. Я не знала, откуда во мне этот навык, но он был здесь, глубоко в мышечной памяти.