Я почти не покидала маленькой комнаты. Мир сузился до тлеющих углей, запаха трав и хриплого дыхания Торвальда. Ингрид стала моей правой рукой, молчаливой и безотказной. Она научила меня готовить более сложные отвары, показала, как правильно делать припарки из разваренных корней лопуха, чтобы «вытянуть жар и хворобу к коже». Мы сменяли компрессы на его лбу и груди каждые несколько часов, чередуя прохладные обтирания колодезной водой с более теплыми, пропитанными отваром ромашки и шалфея для расслабления мышц.
Основной задачей стало поить его. Сначала это были лишь крохи: отвар тысячелистника для снижения жара, легкий настой шиповника для сил. Потом, когда он начал сглатывать чуть увереннее, я ввела крепкий бульон, который Герда приносила из кухни. Наваристый, жирный, сваренный на костях. Я вливала его по чайной ложке, терпеливо, иногда по полчаса сидя у его изголовья, пока не убеждалась, что хоть немного питательного попало внутрь.
Физически я делала всё, что могла: массировала его онемевшие конечности, чтобы не застаивалась кровь, переворачивала с боку на бок, чтобы не образовались пролежни. Я почти не спала, дремала урывками, сидя на жесткой табуретке, прислушиваясь к каждому изменению в его дыхании. Усталость была ватной и всепоглощающей, но она перекрывалась странной, почти животной сосредоточенностью. Он стал моей миссией, моим доказательством себе и другим, что я здесь не просто так.
На исходе второго дня произошло важное: жар наконец дрогнул. Он не спал резко, а словно отступил, оставив после себя изможденную, но уже не пылающую оболочку. Торвальд начал потеть по-настоящему — проливным прочищающим потом. Мы с Ингрид меняли на нем промокшие рубахи и простыни, и под ними открывалась бледная, но уже без той зловещей синевы под кожей плоть. Темные «тени» у ключиц побледнели, почти исчезли.
И вот утром третьего дня в комнате, кроме меня, Герды и Ингрид, была Хельга. Она стояла у окна, молчаливая и недвижимая, как каменный идол, наблюдая, как я заканчиваю очередное обтирание. Воздух был чистым, горьким от трав, но уже без смертельной тяжести. Торвальд лежал спокойнее, его грудь равномерно поднималась и опускалась.
И вдруг его веки дрогнули. Не так, как прежде, в бреду. Сознательно. Медленно, с трудом, но они приподнялись.
Я замерла с мокрой тряпицей в руке. Герда ахнула. Ингрид перестала перебирать травы. Хельга медленно повернулась от окна.
Его глаза были мутными, невидящими, затянутыми пеленой слабости и недоумения. Они блуждали по низкому потолку, по стенам и, наконец, нашли Хельгу. Взгляд зацепился, сфокусировался. Губы, потрескавшиеся и сухие, шевельнулись. Голос был тихим, хриплым, доносящимся, казалось, из самого горла.
— Где… я?
Хельга сделала шаг вперед, ее тень упала на него.
— В доме конунга Харальда. В безопасности.
Он медленно моргнул, словно осмысливая. Потом его взгляд, все еще туманный, соскользнул с нее и упал на меня. На мою руку, все еще замершую у его плеча. На мое лицо, вероятно, осунувшееся от бессонных ночей.
И в его глазах промелькнуло нечто большее, чем просто непонимание. Там было узнавание. Ошеломленное, невозможное, но узнавание. Он уставился на меня, и его брови медленно поползли вверх. Вся слабость на мгновение отступила перед силой чистого изумления.
— Ты?.. — прошептал он, и в этом одном слове был целый мир вопросов, ужаса и неверия. — Что… что ты здесь делаешь?
Ледяная игла пронзила меня от макушки до пят. Он знал. Он знал это лицо, этот облик. Он знал ту, чье тело я теперь занимала.
Я открыла рот, но слов не было. Только паника, дикая и всепоглощающая. Возможность узнать, наконец, кто я, откуда, что здесь случилось, — она была тут, в нескольких шагах, глядя на меня полными недоумения глазами.
Но Хельга была быстрее. Ее голос, холодный и не допускающий возражений, разрезал воздух, как сталь.
— Ты. Иди в свою комнату. И жди меня там.
Это был приказ. Четкий, ясный. Я обернулась к ней, и во взгляде, который я встретила, не было места для просьб.
— Но… — начало было вырываться у меня, отчаянное, глупое. Я хотела закричать: «Он меня знает! Дайте мне спросить!».
— Герда, — перебила меня Хельга, не удостоив мои попытки даже прямым взглядом, — останешься с Торвальдом. Поможешь Ингрид.
Герда, бледная и испуганная, кивнула, ее взгляд метнулся от матери ко мне, полный сочувствия и растерянности.
Я поняла. Спорить было бесполезно. Более того — опасно. Каждая секунда моего присутствия, моего любопытства теперь была на счету. Хельга видела его реакцию. Она слышала вопрос. И она поняла, что он меня узнал, и теперь она первая хочет узнать, кто же я. И не исключено, что как-то воспользоваться этими знаниями.