Треск. Не в черепе, к счастью. В мире. Мир треснул пополам, рассыпался на осколки света и звука, которые тут же потонули в густой непроглядной черноте. Боль была такой яркой, такой всеобъемлющей, что на миг превратилась в белый свет, а потом погасла.
Я не потеряла сознание полностью. Оно плыло где-то на дне, утяжеленное свинцовой болью. Я чувствовала, как грубые веревки впиваются в кожу запястий, когда он связывал мне руки за спиной. Ощущала, как те же веревки туго обматывают лодыжки. Движения были уверенными, быстрыми. Он делал это не впервые.
Потом его руки коснулись моего лица. Большой палец грубо надавил на челюсть, заставляя разжать зубы. В следующий миг в рот впихнули что-то жесткое, горькое и невероятно противное на вкус — свернутую в тугой комок грубую холстину. Я попыталась выплюнуть, закашляться, но он туго затянул узел другого лоскута ткани у меня за головой, намертво фиксируя кляп. Я могла только издавать хриплые, булькающие звуки, задыхаясь от собственной слюны и этого ужасного вкуса.
— Вот и славно, — его голос прозвучал где-то над ухом уже отдаленно. — Теперь полежи, красавица. Пока не приду.
Он что-то проверил, дернул за узлы, и пронзительная боль вспыхнула в запястьях. Затем тяжелые шаги удалились. Дверь скрипнула и захлопнулась. Щелкнула задвижка.
Я осталась одна. Связанная, с кляпом во рту, в абсолютной темноте. Боль в голове пульсировала, сливаясь с паникой, которая душила сильнее любого кляпа. Сознание, не в силах больше бороться с болью, страхом и беспомощностью, дрогнуло и, наконец, провалилось в бездну небытия. Последнее, что я ощутила, прежде чем тьма поглотила меня целиком, — это соленый вкус слез, смешивающийся со вкусом крови и пыли на кляпе.
Глава 7
Конунг Харальд
Воин, которого я нашёл на берегу, наконец, пришёл в себя. Я явился тотчас, как только за мной прислала матушка, хотя и пришлось прервать беседу с ярлом Эйриком. Разговор тот тоже обещал быть немаловажным.
— Конунг, что же ты скажешь? — мужчина явно был недоволен помехой. Черты его лица выражали крайнее раздражение.
— Не могу я отдать тебе эту девушку, — ответил я твёрдо. Просьба ярла была по меньшей мере странной, а то и подозрительной. И явился он ко мне без предупреждения, без договорённости, что само по себе настораживало. — Она не помнит ни имени, ни рода. Как я могу ею распоряжаться?
— Да беглая рабыня как есть, — пренебрежительно бросил мужчина, махнув рукой, будто смахивая пыль.
— Матушка говорит, что в ней нет духа рабыни. Скорее дочь зажиточного бонда или воина, — покачал я головой. — Да будь она даже рабыней, что я скажу её хозяину, коли тот объявится и спросит, по какому праву я распорядился его собственностью?
— Если таковой найдётся, пошли его ко мне. Я заплачу выкуп, — предложил Эйрик, и в его глазах мелькнула скупая алчность. — Или, может, ты сам глаз на неё положил?
— Забываешься, ярл, — холодно отрезал я, и слова его задели меня глубже, чем следовало. Мы с матушкой говорили о спасённой, и она предполагала, что девушка могла быть не простой работницей, а той, кого зовут ночью согреть ложе. Но зачем бежать от сытой жизни? А ещё она могла быть шпионкой, подосланной конунгом враждебного клана. Или же просто взбалмошной дочерью знатного мужа, возомнившей себя валькирией. Догадок было много, но ни одна не находила подтверждения. Память к девушке не возвращалась, а время шло. Но отдать её Эйрику я не мог. И, чего уж греха таить, не хотел.
— А что, коль полюбил я её? — крикнул ярл мне вслед, когда я уже повернулся к выходу.
— А она тебя? — внутри всё сжалось, а затем разлилось едкой горечью по жилам. Чувство странное и неприятное. Можно было бы счесть его ревностью, но с чего бы? — Вернусь — обсудим. Позовём девушку. Если пойдёт с тобой добровольно, не стану удерживать.
Эти слова дались мне нелегко, но я прежде всего конунг и должен думать о благе своих людей. В голове же назойливой мухой крутилась мысль, что не мешало бы подумать и о себе, но я отогнал её прочь.
Именно эти думы блуждали у меня в голове, когда я вошёл в покой, где лежал раненый.
— Торвальд, — голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. Воин вздрогнул и медленно перевёл на меня взгляд, в котором ещё плескались остатки болезни. — Говори. Как оказался на берегу реки? Где твой ярл Хроальд?
Торвальд сглотнул, и лицо его исказила гримаса слабости и боли. Заговорил он тихо, с хрипотцой, выцеживая слова, словно через силу.