Ульф молча склонил голову и исчез, растворившись в предрассветных сумерках коридора. Он передал приказ, и десять невидимых теней выскользнули из усадьбы раньше, чем трубы возвестили об отъезде Эйрика.
А сама усадьба уже раскалилась, как меч в горне. Новость о задержании ярла Эйрика и исчезновении безымянной девы-гостьи разносилась, как пожар в сухом лесу. Обычный порядок рухнул, замененный тревожным гулом и перешептываниями в темных углах.
Я вышел в главный двор, и на меня обрушилась эта расколотая реальность.
У колодца собралась кучка моих дружинников. Их лица были хмуры, позы напряжены. Они чувствовали себя опозоренными. Позор не найти врага под собственным носом горше любого поражения в честном бою. Они жаждали крови либо Эйрика, либо своей собственной в бою за искупление. При виде меня они выпрямились, но в их глазах читался немой вопрос: “Когда?”.
У столовой палаты, курируя упаковку даров, я увидел ярла Борна из Западных Долин — старого, опытного и осторожного. Он поймал мой взгляд и медленно, почти незаметно покачал головой. Предостережение. Слишком опасно. Без доказательств это кинжал в спину закона. Рядом с ним молодой и горячий ярл Хакон, сын моего старого союзника, говорил что-то своим людям, яростно жестикулируя. Его голос долетал обрывками: «…вызов всем нам! Если гость не защищен под кровом, то какой смысл в клятвах и круге?». Он видел в этом шанс проявить себя, бросить вызов старшему, встать на мою сторону, если я выступлю в бой первым.
Слуги шныряли, стараясь не встречаться со мной взглядом. Их мир был миром стен и слухов. Я слышал обрывки шепота, проскальзывающие сквозь скрип телег и ржание коней:
«…сама виновата, ходила где не надо…» «…Харальд не то что его отец, раз такое допустил…» «…Эйрик всегда был как та ядовитая змея под камнем…» «…теперь война будет….» «…почуяв слабину…»
И среди этого хаоса, словно ледяная неподвижная скала, стояла Хельга. Она не суетилась, не говорила ни с кем. Она стояла у дверей женской половины, завернутая в темный платок, и ее взгляд, неумолимый и тяжелый как свинец, был прикован к воротам, через которые должны уйти люди Эйрика. Когда я приблизился, она повернула к мне свое бледное, заострившееся за эти дни лицо.
— Они или увезли ее уже из усадьбы в ночь исчезновения, или сейчас увезут с собой, — сказала она тихо, но так, что слова звучали четко сквозь весь шум. — Живой или мертвой — другое дело. Но она с ними. Я чувствую это.
— Чувств мало, матушка, — ответил я, и голос сорвался на хрип. — Нужны глаза. Руки. Доказательства.
— Есть старые пути, — шепнула она, и в ее глазах мелькнул отсвет того самого древнего знания, которое всегда пугало и притягивало меня. — Можно предложить ему Ордалию. Пусть возьмет в руку раскаленный металл или пройдет между огней. Пусть боги рассудят. Если он откажется… это тоже будет знаком.
Я сжал зубы.
— Он не откажется. Он воспримет это как оскорбление, как признание моей слабости. И будет прав. Я не могу судиться с ним, как две старухи у колодца. Я конунг.
И тут же думал: «А что, собственно, я могу? Что я должен?»
Я вернулся в свои покои, но не для отдыха. Стоял у узкого окна, смотрел, как первые лучи солнца окрашивали восток в кроваво-красный цвет. Внутренний шторм бушевал сильнее внешнего.
Закон. Обычай. Мир. Без тела, без кричащего свидетеля моё обвинение было пустым звуком. Если бы я задержал Эйрика силой, я развязывал бы междоусобицу. Десятки, сотни жизней своих людей положил бы на чашу весов. Ради чего? Ради безымянной девушки? Хорошо, она была не безымянной уже, с помощью Торвальда я знаю, что она дочь ярла и зовут ее Гертруда. Но мир со змеей Эйриком был хрупким и отравленным, но он существовал. Он сохранял жизнь, торговлю, силу.
Но стоило мне закрыть глаза, и я снова видел её. Не как символ, не как вызов моей власти. А как человека. Упрямый взгляд, встретивший меня впервые. Сломанное, но не сдавшееся тело на берегу. Тихий голос, задающий неудобные вопросы. «Вы называете это справедливостью?» Она успела перестать быть просто «девушкой». Она стала занозой в сердце. И мысль о том, что Эйрик может увезти её, сломать, уничтожить где-то в своих каменных мешках на севере, вызывала во мне такую яростную, животную тоску, что я чуть не рычал от бессилия.
Что было важнее? Мир с этим змеем или её жизнь?
И ответ приходил не из разума, а из той самой ледяной ярости, что сменила первый пыл. Ответ был прост и ужасен: «Мира с таким человеком не бывает. Он либо отравлял тебя медленно, либо перегрызал горло, когда отвернешься». А она… она была настоящей. Единственной настоящей женщиной за последние годы.