— Гертруда, — произнес он моё имя четко, без лишних эмоций, — конунг послал меня за тобой. С тобой все нормально?
Я смогла только кивнуть. Слова застряли в горле. Потому что, глядя на него и на окружающих его воинов Харальда, я понимала одно: я спасена. По-настоящему. Они пришли. Они меня нашли. Ульф что-то коротко бросил своим людям, и те принялись оцеплять поляну и готовить пленников к отправке. А затем он обернулся к одному из своих воинов, старшему по виду.
— Сигнал, — отрывисто сказал он. — Пусть знают, что мы ее нашли. Жива.
Воин кивнул и отдал приказ другим. Несколько человек мигом принялись сгребать в кучу сухой валежник, хворост, принесённый из избы, старую листву с крыши. Они работали быстро и слаженно, не так, как в панике это делали Бьёрн с Рагнаром. Через несколько мгновений на поляне выросла аккуратная пирамида из горючего. Один из воинов высек огонь. Сухой мох вспыхнул, затем затрещали ветки. И вскоре в небо, разрывая серый полог низких облаков, потянулся ровный густой столб дыма. Чёрный и жирный. Сигнал. Сигнал для своих: задача выполнена, своя найдена.
Я стояла и смотрела на этот дым, а потом на Ульфа, который уже отдавал новые приказания. Этот дым был погребальным костром для планов Эйрика.
Глава 10
Дорога домой тянется весь долгий световой день. Солнце медленно катится по небу, лучи пробиваются сквозь ветви сосен, и время теперь течет по-другому: не вязкой, пугающей медлительностью плена, а мерным, усталым ритмом возвращения.
Ульф не отходит от меня. Его забота молчалива и не обременительна. Он помогает мне сесть на крепкого спокойного коня, поправляет стремя, проверяя, удобно ли мне. Когда мы трогаемся, он едет рядом, словно закрывая меня от вида связанных пленников на телеге. Его присутствие меня успокаивает. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Он ничего не спрашивает, не говорит, и это тоже меня устраивает.
Он предлагает воду из своей металлической фляги, делится вяленым мясом и лепешкой. Делает это просто, без суеты. Такая манера и забота создают приятное ощущение спокойствия и защиты. И мне это… нравилось. Не так, как бывает приятно от ухаживания. Это скорее тихая, глубокая благодарность за эту молчаливую опеку.
Перед тем как двинуться, Ульф ненадолго удаляется. Я вижу, как он отводит Рагнара и Бьёрна в сторону, за плотное кольцо своих воинов. До меня доносятся лишь обрывистые жесткие фразы его низкого голоса, потом приглушенный стон, звук удара. Я отворачиваюсь, глядя на сосны. Я знаю, что происходит. Это допрос, получение информации, которую он потом доложит Харальду. Я понимаю, что это необходимость, но все равно руки немного дрожат — то ли от страха, то ли от адреналина.
Пленников, бледных, со следами «беседы», крепко связывают и грузят на телегу. Бьёрн лежит, уткнувшись лицом в доски, Рагнар сидит сгорбившись, его взгляд пуст.
В полдень мы останавливаемся у ручья. Воины разводят почти бездымный костер, кипятят воду. Ульф приносит мне чашку горячего травяного настоя.
— Пей. Согреешься изнутри, — говорит он, и в его глазах мелькает тень чего-то похожего на сочувствие. Я беру чашку дрожащими руками, благодарю кивком. Тепло напитка разливается по телу, ослабляя последние оковы напряжения. Я наблюдаю, как воины действуют слаженно, как ставят дозорных, как за всем наблюдает Ульф — спокойный, уверенный.
Дальнейший путь сливается в однообразную утомительность. Я начинаю клевать носом в седле, покачиваясь в такт шагам коня. И каждый раз, когда я начинаю съезжать набок, рядом раздается его твердый спокойный голос: «Держись. Еще немного». Или его рука в кожаной перчатке аккуратно поправляет повод, помогая удержаться.
Дорога тянется, и солнце давно скрылось за лесом. Мы въезжаем в ворота поместья уже в глубоких сумерках, при свете факелов, которые мечут на частокол и стены домов тревожные прыгающие тени. Стража, узнав Ульфа, молча распахивает тяжелые створки. Во дворе оживление, но не праздничное, а деловое, сдержанное. Харальда не видно.
Едва Ульф помогает мне, почти падающей от усталости, спешиться, из главного дома появляется невысокая прямая фигура. Хельга. Она подходит быстро, её лицо в мерцающем свете факелов не выражает ни жалости, ни любопытства, лишь суровую практическую решимость. Она не смотрит на Ульфа. Её взгляд на мне — быстрый, оценивающий сверху вниз.
— Идём, девочка, — говорит она просто, и её рука, твёрдая и сухая, берёт меня под локоть, почти сменяя руку Ульфа. Он отступает на шаг, молча кивая в знак передачи.