Хельга ведёт меня через двор в дом, вверх по знакомым ступеням. Она не задаёт вопросов. Не говорит ни слова. Её молчание не холодное, а плотное, как стена, ограждающая от всего лишнего сейчас. От расспросов, от взглядов, от необходимости что-либо объяснять.
В моей комнате уже горит огонь в очаге. Воздух пахнет дымом и воском. Хельга одним жестом указывает мне на стоящую в углу широкую деревянную лохань. Следом за нами двое слуг молча вносят вёдра с парящей водой, выливают их в лохань и снова уходят. Вода плещется, и этот звук кажется невероятно мирным.
— Мойся, — говорит Хельга, и это звучит не как предложение, а как единственно правильный приказ. Она поворачивается и выходит, плотно закрыв за собой дверь.
Я остаюсь одна. Дрожащими руками скидываю грязную, пропахшую лесом и страхом одежду, погружаюсь в горячую воду. Тепло обжигает кожу, смывая не только грязь. Я закрываю глаза, и кажется, что смываются и последние следы той избы, леса, их рук. Я не думаю. Просто чувствую, как усталость растворяется в этой воде, превращаясь в почти невесомую пустоту.
Когда вода начинает остывать, я выхожу, обёртываюсь большим, грубым, но чистым полотнищем. В этот момент без стука снова открывается дверь. Хельга. В её руках аккуратная стопка одежды. Она молча кладёт её на лавку.
— Одевайся. Согреешься, — произносит она.
Я машинально разглядываю вещи. Мягкая льняная туника тонкой выделки, не грубая. Тёплое шерстяное платье тёмно-синего цвета с тонкой красной вышивкой по подолу и манжетам. Пара плотных шерстяных носков. И поверх всего — добротный шерстяной плащ, подбитый мехом. Не стриженым овечьим руном, как раньше, а чем-то более мягким.
Я одеваюсь. Ткань, нежная и тёплая, обнимает тело. И я вдруг отмечаю про себя: эти вещи… Они богаче. Качественнее тех простых, хоть и добротных одежд, что мне давали здесь раньше. Словно бы незаметная грань сместилась. Словно мой статус в этом доме и в глазах этой суровой женщины изменился. Из безымянной гостьи, почти служанки в… Кого? Пока не знаю.
Хельга смотрит, как я застёгиваю пряжку плаща. Кивает одобрительно, сухо.
— Конунг ждет тебя, — она подходит, поправляет складку плаща у моего плеча. Её движение неожиданно заботливое.
Мы выходим из комнаты, и Хельга ведет меня не по моей прежней привычной тропе к кухне или женской половине, а по широкому темному коридору, ведущему к сердцу дома, к большому залу.
Дверь в зал приоткрыта. Оттуда льется неяркий, но горячий свет множества светильников и факелов, укрепленных вдоль стен. Слышен не разговор, а низкий сдержанный гул. Когда мы переступаем порог, атмосфера меняется. Здесь пахнет дымом, воском, деревом, просмоленным за долгие годы.
Большой зал, где я прежде видела лишь шумные пиршества, полные смеха, песен и стука рогов, неузнаваем. Столы отодвинуты к стенам. Посередине на почетном месте стоит высокое кресло конунга. Оно пока пусто. Перед ним, в центре зала, на голых половицах стоит Ульф, докладывающий что-то полушепотом другому воину. По обеим сторонам зала в тени стоят воины Харальда. Не много, человек двадцать, но их достаточно, чтобы заполнить пространство молчаливой грозной силой. Они не смотрят на меня. Их взгляды устремлены вперед, лица непроницаемы. Это не гости. Это стражники на суде.
И в самом углу, у дальней стены, под присмотром двух стражников с обнаженными секирами, стоят они. Рагнар и Бьёрн. Их руки связаны за спиной. Они выглядят еще более жалко и потерянно, чем в лесу. Бьёрн весь сгорбился, будто стараясь стать меньше, а Рагнар смотрит прямо перед собой, но взгляд его стеклянный, устремленный в никуда. При виде них у меня в животе все сжимается, но страха уже нет. Есть лишь ледяное отстраненное наблюдение.
Хельга не ведет меня к центру. Она мягко, но неуклонно направляет меня к краю зала, к одной из деревянных скамей, придвинутых к стене.
— Садись здесь, — говорит она тихо, почти беззвучно. — Смотри и молчи. Пока не спросят.
Её рука на мгновение ложится мне на плечо. Твердое быстрое прикосновение — жест поддержки. Затем она отступает и занимает место у колонны неподалеку, сливаясь с тенями, но её присутствие ощущается, оно бдительное, неумолимое.
Я сажусь, пальцы машинально сжимают теплую ткань нового плаща. Я чувствую, как на мне останавливаются десятки взглядов — мимолетных, оценивающих, быстро отводящихся. Я часть этой картины, свидетель, а может, и нечто большее. И эти богатые одежды вдруг кажутся не просто тканью, а своего рода доспехами, знаком отличия, отделяющим меня от тех двух связанных фигур у стены.