В зале пронесся гневный ропот. Харальд стоял неподвижно, но его глаза стали холодными, как лед в глубине озера. Рагнар, видя, что их история вызывает отклик, продолжил быстрее, пытаясь выговорить всё:
— Мы подстерегли её в коридоре у кладовых… Она выходила от Торвальда. Её отправили в свою комнату на женской половине… Мы схватили…
Бьёрн перебил, заглядывая в глаза Харальду, ища в них пощады:
— Схватили, ударили, чтобы меньше сопротивлялась… Связали, заткнули рот…
— Вынесли из дома ночью, — продолжил Рагнар, его слова уже сливались в одно отчаянное повествование.
— Погрузили в телегу под сеном и увезли. А он… Эйрик… остался. Специально остался! Чтобы все видели его здесь! Чтобы никто… никто не мог заподозрить!
Они замолчали, выдохлись, их признание повисло в воздухе — тяжелое, гнусное и теперь принадлежащее всем.
— Какие указания у вас были на деву? — отрывисто спросил конунг, видя, что пленники замолчали и шарили испуганными взглядами по залу в попытке найти кого-то, кто заступился бы за них.
— Мы ждали, что Эйрик придет, а если не сможет сам, если не получится, то должны были дождаться сигнала и отправиться к кораблям, — затараторил Рагнар.
— Да, да…. Сигнал. Красный дым, — объяснил Бьёрн, какого именно сигнала они ждали.
— Но пришел Ульф, и мы испугались. Но девку не тронули, не навредили. Цела она. Целехонькая, — добавил Рагнар, словно бы это меняло всю картину.
Они умолкли, исчерпав запас слов и мужества. Их исповедь повисла в тягостной тишине. И тогда эту тишину разорвали.
— Вранье! — крикнул кто-то из сторонников Эйрика.
— Мало ли что болтают псы, которых взяли на месте преступления! Сделают что угодно, чтобы спасти шкуру!
— Да! Пусть Эйрик сам скажет! Выведите его!
— А может, это они сами что задумали?
Шум нарастал, снова грозя перерасти в хаос. И тогда поверх этого гама прозвучал новый голос, резкий и полный праведного гнева. Я не разглядела, кто кричал, но слова врезались в память:
— Хватит слушать этих тварей! Пусть сама скажет! Пусть Гертруда, дочь Хроальда, взглянет им и нам в глаза и скажет: правду они глаголят или нет!
В зале на секунду притихли, обдумывая это. И десятки глаз повернулись ко мне. Давление этих взглядов было почти физическим. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, а сердце начинает колотиться где-то в горле.
И тогда на меня посмотрел Харальд. Не оглянулся. Не скользнул взглядом. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, синие и бездонные, как небо перед бурей, нашли меня в полутьме у стены. В них не было вопроса. Не было просьбы. Был приказ. Тяжелый, неоспоримый, выкованный из стали и ожидания всего этого зала.
Мои ноги подкосились, когда я попыталась встать. Я оперлась о стену, чувствуя, как дрожь проходит от коленей к кончикам пальцев. Плащ вдруг стал невыносимо тяжелым. Я сделала шаг вперед, отрываясь от спасительной опоры стены, и вышла в круг света от центрального очага.
Тишина стала абсолютной. Даже дыхание затаили. Я стояла перед ними всеми. Перед Харальдом, чей взгляд жёг мне кожу. Перед связанными наемниками, которые смотрели на меня с немой мольбой. Перед морем незнакомых суровых лиц, ждущих моих слов.
Я открыла рот. Воздух был сухим и колючим.
— Я… — мой голос прозвучал хрипло, чужим. Я сглотнула. Все, что у меня было, — это память. Смутная, отрывочная, но ясная в одном. Я посмотрела на их лица — на Рагнара, на Бьёрна. На страх в их глазах, который я видела тогда, в полутьме хижины, когда пришла в себя. — Я видела их. Я помню их лица. Их слова… о том, как все было… они правдивы. Я подтверждаю это.
В зале пронесся сдавленный вздох. Я сказала это. Всего несколько слов, но они изменили всё. Я поставила свою печать под их признанием. Я связала свою судьбу с их приговором.
Я подняла глаза на Харальда. Его лицо оставалось каменным, но я не поймала в его взгляде ничего, он был словно глыба льда. Приговор был вынесен. Я замолчала. Мои силы иссякли. Я стояла, чувствуя, как дрожь сковывает все тело, и ждала.
Харальд, не отрывая от меня взгляда, медленно кивнул. Всего один раз. Затем он обернулся к залу, и его голос, холодный и режущий, как ветер с фьорда, произнес:
— Свидетельство есть. Признание есть, — он повернулся к дверям, где стояла его стража. Вся его поза излучала неумолимую силу. — А теперь… приведите ярла Эйрика. Пусть он сам взглянет в глаза ярлам, которые ему доверяли.
При этих словах что-то во мне оборвалось. Не страх, не ужас. Просто конец. Струна напряжения, державшая меня все это время, лопнула. Гул зала накрыл меня волной, слившись с нарастающим гулом в собственных ушах. Я почувствовала, как свет от очага плывет, а пол уходит из-под ног. Я попыталась сделать шаг назад, но мир накренился.