Сердце ёкнуло. Я собрала всё своё мужество.
— А что… что стало с ярлом Эйриком?
— Он в темнице под стражей моих личных хускарлов, — ответил Харальд без колебаний. — Его суд ещё не закончен. И пока он не закончен, к тебе будет приставлена охрана. Ульф будет отвечать за твою безопасность.
— Охрана? — я невольно приподнялась на локте. — Мне… мне угрожает опасность?
Харальд посмотрел на меня так, словно я спросила: идёт ли за окном снег.
— Если твои слова правдивы, то преступление, в котором Эйрик теперь обвиняется: организация резни целого поселения, — его голос стал тише, но оттого лишь весомее: — Это куда тяжелее похищения девушки. У него есть сторонники. Люди, чьи интересы или жизни теперь под угрозой из-за твоего свидетельства. Им будет проще избавиться от тебя, чем пытаться оспорить обвинения. Ты живое доказательство. Единственная, кто может прямо связать его с тем нападением.
Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я думала, что самое страшное осталось позади: суд, обморок. Оказалось, я лишь вышла на открытое поле, где стала мишенью.
— Ульф будет рядом, — повторил Харальд, и в его тоне прозвучала окончательность. — Он не подведёт. А ты… вспоминай. Чем больше мы узнаем, тем сильнее будет наша позиция.
Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из комнаты, оставив меня наедине с потрескиванием огня, тяжестью новых знаний и щемящим холодным страхом.
Дверь закрылась с тихим, но гулким щелчком, и я осталась одна. Слова Харальда, холодные и неумолимые, все еще звенели в ушах. «Ты живое доказательство… Им будет проще избавиться от тебя». Я сжала одеяло, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри, из самой глубины, где жила когда-то чужая душа, чью судьбу я теперь несла.
Усталость, тяжелая и влажная, снова накатила на меня, смешиваясь со страхом. Глаза сами собой закрылись. Я не боролась. Темнота за веками была не страшной, а желанной — убежищем от реальности, где я была мишенью. И в эту темноту медленно поплыли образы, уже не обрывками, как ранее, когда я была в бреду, а целой, пугающе ясной сценой.
Я стою в большой прохладной зале дома своего отца. Лучи солнца падают через высокое окно на полированные деревянные стены, играют на серебряных украшениях на столах и на богатой ткани моей одежды. Запах древесины, воска и тонкого аромата сушеных яблок из корзины в углу. Сердце бьется часто-часто, комом стоит в горле. Передо мной две женщины.
Одна — моя матушка, Гуннхильд. Она была поразительно красивой, с лицом, сохранившим ясность и мягкость, словно время лишь слегка коснулось её светлой кожи. Глаза её, большие и синие, как летнее небо, сейчас были полны тревоги и той особой, безмерной любви, что делает лицо матери молодым независимо от возраста. Она была в тонком льняном платье и украшениях — жена ярла, достойная своего положения. Её руки, нежные и умелые, сжимали мои, а в глазах плескался страх. Только что эта отважная валькирия сражалась наравне с мужчинами и не боялась, а сейчас ей было страшно. Страшно отпускать свое единственное дитя одну в неизвестность.
Другая — Алана. Молодая девушка, почти моя подруга, чье лицо с румяными от волнения щеками было мне так знакомо. В ее глазах, живых и умных, читались не только тревога и решимость, но и личная боль. Она переживала за Торвальда. Ее одежда была простой, но отчего-то этот образ очень четко врезался в мою память.
— Гертруда, свет моих глаз, — голос матери дрожал, — это слишком опасно. Пусть пойдет кто-то из воинов. Они мужчины, они смогут постоять за себя в дороге.
— Гуннхильд права, — поддержала ее Алана. Голос ее был тихим, но твердым, и в нем я чувствовала не просто преданность, а личную заботу. — Дорога к конунгу дальняя, через леса и чужие земли. Ты одна, девушка из знатного дома…
Я качаю головой. Внутри не моя, а её уверенность, твердая и горькая, как полынь. Голос, который звучит из моих уст, звенит чужим, но знакомым тембром, полным вины и решимости.
— Нет. Это должна быть я. Потому что вся эта ненависть… вся эта беда началась из-за меня. Из-за моего отказа.
В глазах матери боль и понимание. Она знает. Все в доме знают.
— Я отказала ему, — слова вырываются, обжигая губы. — Я отказала ярлу Эйрику. Отец поддержал меня. Он сказал, что не отдаст свою единственную дочь против ее воли, а она отказала ему в лицо. Мы оскорбили его гордость. Его честь, как он это понимает. И теперь… теперь он хочет стереть с лица земли не только наш дом, но и все подвластные отцу земли, всех наших людей, чтобы не осталось и воспоминания об этом унижении. Чтобы все знали: никто не смеет отказывать ярлу Эйрику.