Я чувствую, как по её щекам катятся горячие слезы. Это смесь страха, ярости и непомерной тяжести ответственности.
— Я понесу эту весть конунгу, — говорю я, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Я расскажу ему всё. Не только про готовящееся нападение, но и про причину. Про нашу с отцом “вину” этим человеком. Я должна. Это мой долг. Мой грех.
— Ты ни в чем не виновата, — успокаивает меня мать. Она обнимает меня, прижимая к груди, пахнущей нежным ароматом лаванды и чистого льна. Её плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Алана понимающе кивает. В ее глазах я видела не только благословение и печаль, но и отражение собственного беспокойства.
— Иди, дитя, — шепчет матушка, и в ее голосе дрожит сдерживаемое волнение. — Неси свою правду. Да хранят тебя боги на пути. И помни дорогу…
Я вздрогнула и открыла глаза. По моему лицу текли слезы — настоящие, соленые, жгучие. В груди стоял комок, душивший рыдания. Я не просто узнала, я прочувствовала. Весь ужас, всю отчаянную храбрость той девушки. Это было её воспоминание, но теперь оно жило во мне раной, которая вдруг раскрылась и закровоточила.
Дверь приоткрылась бесшумно. В проеме, озаренная светом из коридора, стояла Хельга. Она вошла, закрыла дверь и подошла к кровати. Её пронзительные глаза изучали мое заплаканное лицо, опухшие от слез глаза.
— Ты что-то вспомнила, — констатировала она, не спрашивая. В её голосе не было ни удивления, ни давления. Была лишь тихая готовность слушать.
Я не смогла ответить. Вместо слов из меня вырвалось сдавленное беззвучное рыдание, а потом еще одно. Я сжалась в комок, трясясь от непривычных, чужих, но таких сильных эмоций. Плакала та девушка, чье тело я занимала. Плакала о своем большом светлом доме, о страхе за родных, о друзьях, таких как Алана и ее названный брат Торвальд, о слугах, о невыносимой тяжести, которую она добровольно взвалила на свои хрупкие плечи.
Хельга не сказала ни слова. Она села на край кровати, её твердая теплая рука легла на мое вздрагивающее плечо. Она не обнимала, не причитала. Она просто была рядом, молчаливая скала в моем море отчаяния.
И постепенно, между рыданиями, слова стали находить дорогу наружу. Сначала сбивчиво, путано, потом все яснее. Я рассказала ей всё. Не как пересказ сна, а как исповедь. Про гордого отца ярла Хроальда, не пожелавшего отдать дочь против ее воли. Про свой — её — отказ. Про смертельную обиду Эйрика. Про подслушанный Аланой, молодой травницей и моей подругой, приказ о тотальной резне, о мести, которая должна была смести с лица земли целое поселение, чтобы стереть память об оскорблении. Про решение идти к конунгу одной, потому что это была её вина, её обязанность.
Я говорила и плакала, проживая заново тот разговор в большом зале отцовского дома, тот страх, ту решимость. Хельга слушала не перебивая. Лишь иногда её пальцы слегка сжимали мое плечо, а в темных мудрых глазах мелькало понимание глубже любого слова.
Когда я замолчала, окончательно выдохшись, в комнате снова воцарилась тишина.
— Тяжелую ношу ты несла, дитя, — тихо произнесла Хельга. Её голос звучал мягче, чем я когда-либо слышала. — И не по годам, и не по силам. Но ты была права. Это была твоя дорога. Твоя честь.
Она вытерла мои щеки краем своего простого платья, жест неожиданно материнский.
— Теперь отдыхай. Ты сделала важное дело. Для себя и для нас всех, — сказала она, вставая. Её лицо снова стало собранным, решительным. — Я позову сына. Ему нужно это услышать. Из твоих уст.
Она вышла, и вскоре я услышала её тихий, но властный голос в коридоре, обращенный, судя по всему, к Ульфу, дежурившему у двери: — Ступай, позови конунга. Скажи, что девушка кое-что еще вспомнила. И что ему нужно это знать.
Конунг Харальд
Я сидел в своих покоях, обхватив голову руками. Пальцы впились в густые волосы, но боли не чувствовал — лишь глухое, оглушающее давление мыслей.
Гертруда здесь. Спасена. Под одной крышей со мной.
А я… я словно холодный истукан. Вместо теплых слов — жесткие приказы. Вместо облегчения после её пробуждения — ледяное предостережение об опасности.
Ты живое доказательство. Им будет проще избавиться от тебя.
Говорил правду, но эта правда сейчас казалась мне коварным шипом, брошенным в самое сердце. Как воин я знал: трезвый расчет — лучшая защита. Но как мужчина, видящий перед собой хрупкую, отважную девушку с глазами, полными боли, чувствовал лишь стыд. Стыд за свою холодность.
— Харальд, — тихо назвал я себя, глядя на отражение в полированной поверхности бронзового кубка. — Сын Ингвара и Хельги, конунг Хеймдалля. И бесчувственный камень.