Он медленно выпрямился в кресле, и кости его хрустнули тихим сухим звуком.
— Ты ценный свидетель, Гертруда. И дочь ярла Хроальда. Это достаточная причина для личной охраны конунга, — произнес он формально, но в его словах прозвучала какая-то нота, заставившая меня копнуть глубже.
— А если бы я не была дочерью ярла? — спросила я, поддавшись внезапному порыву. — И не была бы свидетелем? Тогда вы поручили бы меня своим людям? Отослали бы в общую комнату для женщин?
В комнате повисла тишина. Свет за окном медленно набирал силу, окрашивая его лицо в холодные пепельные тона.
— Нет, — ответил он тихо, но очень четко. — Не поручил бы.
Мое сердце сделало странный, непонятный толчок.
— Почему? — выдохнула я. — Ведь я вам… не нравлюсь. Вы всегда были так холодны со мной.
Он замер. Казалось, он даже перестал дышать на мгновение. Потом он медленно, будто с огромным усилием, оторвал взгляд от моего лица и уставился в потухший очаг.
— С чего ты взяла, что ты мне не нравишься? — его голос был низким, натянутым, как тетива лука.
Это был вопрос. Вопрос, который обнажил что-то между нами.
— Вы почти не смотрели на меня, когда я пришла в себя, — сказала я, и голос мой дрогнул, несмотря на все старания. — Говорили только об опасности, о долге, о стратегии. Вы называли меня «доказательством». Как вещь. Ваше лицо было… каменным. Таким же, как сейчас. Да и до всех этих событий мы с вами едва парой слов обменялись. Мне казалось, что вы меня сторонитесь и я вам неприятна.
Он резко поднял на меня глаза, и в них вспыхнуло что-то живое, почти болезненное.
— Каменным, — повторил он, и это слово прозвучало как обвинение, брошенное самому себе. — Да. Потому что иначе я бы не смог говорить с тобой вообще. Потому что, если бы я позволил себе увидеть не «доказательство», а девушку, которая чудом выжила, которая была готова умереть ради своих… если бы я увидел страх в твоих глазах и усталость на твоих плечах… я бы не смог быть тем, кто должен тебя защитить. Мне пришлось бы быть… кем-то другим. А я не могу себе этого позволить. Не здесь. Не сейчас.
Он замолчал, словно сказал слишком много. Воздух в комнате стал густым и звонким от невысказанного.
— Так, значит… это не неприязнь? — спросила я почти шепотом.
— Это щит, Гертруда, — ответил он с той же усталой прямотой. — Грубый, неудобный, может быть, даже обидный щит. Но пока в этих стенах есть хоть одна тень, угрожающая тебе, я буду держать его поднятым. Даже если за ним… — он оборвал себя на полуслове и снова отвернулся к очагу, закончив мысль лишь сжатием кулаков на коленях.
Я лежала, пытаясь переварить его слова. Холодность как щит. Каменное лицо как защита. Не от меня, а для меня. Это было так непохоже на все, что я знала. Так сложно и… так одиноко. Для нас обоих.
За окном прокричал первый петух, разрывая предрассветную тишину. Харальд поднялся со скамьи, его движения снова стали плавными и полными власти, будто этот разговор стер с него верхний слой усталости.
— Отдыхай еще, — сказал он. Уже конунг, а не тот человек, что только что говорил о щитах. — Позже Хельга придет с едой. А я… у меня есть долг, который не терпит отлагательств.
Он направился к двери, но на пороге задержался, не оборачиваясь. — И нет, — сказал он так тихо, что я едва расслышала, — ты мне не не нравишься. Совсем наоборот.
И, прежде чем я успела что-либо ответить, понять, осмыслить эти слова, дверь за ним мягко закрылась, оставив меня одну в комнате, где пепел в очаге был еще теплым, а в воздухе висело необъяснимое, тревожное и живое «совсем наоборот».
Я лежала, уставившись в потолок, пытаясь заставить себя снова уснуть. Но слова «совсем наоборот» жужжали в ушах, как пойманная в банку оса, не давая покоя. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке, уставшее, строгое, а в глазах тот самый болезненный живой огонь, который он так старательно прятал за «каменной» маской. Щит. Он назвал это щитом. Отчего же тогда у меня внутри все сжималось и трепетало, будто от прикосновения к чему-то запретному и опасному?
Сон не шел. Я ворочалась, пока, наконец, за дверью не послышались мягкие шаги и приглушенный женский смех. Дверь открылась, и в комнату вошли Хельга, а с ней Герда.
Удивительно, но Герда была совсем не похожа на брата, не только внешностью, что объяснимо, но и нравом. Где у него была суровая сдержанность, у нее светилась живая, любопытная доброта. Ее темные волосы были заплетены в сложную, но не вычурную косу, а глаза, темные и пронзительные, смотрели тепло и открыто.
— Ой, проснулась уже! — воскликнула Герда, неся в руках аккуратный сверток ткани и деревянный поднос с едой. Хельга, молчаливая и степенная, последовала за ней, держа кувшин с водой и полотенце.