И когда наступила полная тишина, напряжение лопнуло. Сначала он тихо фыркнул, а я, не сдержавшись, выдавила из себя сдавленный смешок. Потом еще один. И вот мы уже оба стояли, беззвучно трясясь от смеха, — я и конунг, прятавшиеся в полумраке от гнева хозяйки дома. Абсурдность ситуации была невероятной.
— Зачем ты спрятался? — прошептала я, наконец, вытирая глаза.
— Потому что ты испугалась, — ответил он так же тихо, и в его голосе все еще звучала усмешка. — А паника заразительна. И неразумна. Моя мать не монстр.
— Она… властная, — осторожно сказала я.
— Это мягко сказано, — согласился он, и его взгляд снова стал серьезным, хотя в уголках глаз еще таилась искорка. Он отступил на шаг, возвращая мне личное пространство, и напряжение между нами сменилось странной легкой уязвимостью. — Она пережила многое, чтобы поставить меня здесь, где я стою. Так что я могу простить ей некоторую… настойчивость.
Я кивнула, не зная, что ответить. Прощание висело в воздухе.
— Гертруда, — сказал он неожиданно, глядя куда-то мимо моего плеча, — завтра, если дела позволят… ты не хотела бы выйти из усадьбы? Пройтись по городу? Недалеко.
— С охраной? — осторожно поинтересовалась я.
— Со мной, — ответил конунг вкрадчиво.
Мое сердце по какой-то непонятной причине сделало кульбит и забилось где-то в районе горла.
— Да, — ответила я слишком быстро и снова почувствовала, как по щекам разливается тепло. — Я… буду очень рада.
Он кивнул, коротко и деловито.
— После полудня. Я зайду за тобой.
И, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты.
Глава 13
Сон был тревожным и прерывистым. Я просыпалась несколько раз, и каждый раз, прежде чем сознание полностью возвращалось, меня охватывала странная тревога. Что-то должно случиться. Что-то важное. Потом я вспоминала: завтра. После полудня. Прогулка. И сердце начинало биться чаще, а тревога окрашивалась в оттенки лихорадочного ожидания.
Утро пришло. Бледное и туманное. Я проснулась раньше солнца, когда за окном еще царил сизый полумрак. Обычная утренняя апатия, которая стала моим спутником в этих стенах, куда-то испарилась. Вместо нее было странное, почти физическое нетерпение. Оно сидело под ребрами, как птица, бьющаяся о прутья.
Я встала с кровати еще до того, как в коридоре послышались шаги служанок с утренней водой. Впервые за долгое время я не чувствовала себя пленницей, запертой в этой комнате. Комната была той же: деревянные стены, грубый ковер, потухший очаг. Но сегодня она казалась не тюрьмой, а… передней. Местом ожидания перед выходом куда-то.
Я подошла к сундуку, где лежали мои вещи — те немногие, что у меня появились, пока я живу в доме конунга. Там было простое шерстяное платье темно-синего цвета, которое я носила последние дни, и еще одно — серое, поношенное на вид. И пара туник. Все простое, утилитарное, ничего от «дочери ярла в злате и достатке». На дне сундука, завернутый в мягкую ткань, лежал единственный намек на прошлое: тонкий серебряный обруч для волос — подарок матери. Я взяла его в руки. Металл был холодным. Я на мгновение задумалась, стоит ли его надевать, но потом положила обратно. Не сегодня. Сегодня нужно что-то… нейтральное. Незаметное.
В конце концов я остановилась на синем платье. Оно было теплым и не слишком марким. Я надела его с какой-то тщательностью, которой раньше не придавала значения: расправила складки, завязала пояс покрепче, убедилась, что рукава не сползают. Потом долго и старательно заплетала волосы в одну толстую косу. Так, чтобы ни одна прядь не выбивалась. Это занятие, обычно нудное, сегодня успокаивало дрожь в пальцах.
Пока я возилась, в дверь постучали. Вместо служанки пришла Герда с кувшином теплой воды и чистым полотенцем. Увидев меня уже одетой и причесанной, она широко улыбнулась, и в ее добрых глазах мелькнуло понимание.
— Смотри-ка, ранняя пташка, — сказала она, ставя кувшин на стол. — И уже в полной боевой готовности. Ждешь чего-то?
Я покраснела, но кивнула.
— Конунг… твой брат, он предложил прогуляться. По городу. После полудня, — призналась, а сама смотрю, как девушка отреагирует на мои слова.
— О-о, — протянула Герда, и ее улыбка стала еще шире, почти лукавой. — Ну, это дело. На свежий воздух тебе точно пора. Щеки-то какие бледные. А платье хорошее. Синий цвет тебе к лицу.
Она помолчала, выливая воду в таз, а потом добавила уже более серьезно: