Я посмотрела на него. Он стоял рядом, широкоплечий, спокойный среди этого шума и гама, и выглядел так, будто весь этот муравейник был лишь частью его владений, его мира.
— Хочу, — ответила я тихо, но твердо. — Очень хочу.
Он кивнул, словно ожидал этого ответа, и жестом указал в сторону длинного ряда прилавков, над которыми вились ароматные струйки дыма.
— Тогда пойдем. Я должен тебя кое-чем угостить. Ты ведь еще не пробовала настоящих мясных пирогов с площади?
Я улыбнулась, чувствуя, как мороз румянит щеки, и сделала шаг вперед, в самую гущу этой кипящей, шумной, живой жизни.
Мы двинулись вдоль торговых рядов, и пряный дух горячих пирогов тянул за собой, обещая тепло и сытость. Я уже предвкушала, как откушу кусок хрустящей корочки, как пар ударит в лицо, как сок обожжет губы… Но судьба распорядилась иначе.
Еще издали я заметила, что в дальнем конце площади собралась особенно плотная толпа. Обычное торговое оживление там сгущалось во что-то иное — в настороженное, жадное внимание. Люди стояли плечом к плечу, вытягивали шеи, приподнимались на цыпочки. Я замедлила шаг, вглядываясь поверх голов.
— Что там? — спросила я у Харальда почти шепотом, хотя непонятно было, зачем шептать среди этого гама.
Он проследил за моим взглядом, и на его лице мелькнуло что-то — тень, быстро схлопнувшаяся в нейтральное выражение.
— Торг живым товаром, — ответил он коротко. — Рабы. Из последнего похода ярла Олава.
Я остановилась. Ноги сами отказались идти дальше. Рабы. Я слышала это слово, конечно. Знала, что так заведено, что это часть этого мира так же естественная, как смена времен года или законы ярлов. Но слышать и видеть — разные вещи.
— Я хочу посмотреть, — сказала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.
Харальд посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Я выдержала его.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но держись рядом. И ничего не говори. Просто смотри.
Мы протиснулись ближе. Люди расступались перед Харальдом не потому, что узнавали конунга в простом плаще, а потому, что он двигался так, как двигаются те, кому всегда уступают дорогу. Чуть шире плечи, чуть увереннее шаг. Толпа подчинялась ему, даже не зная, кто он.
Когда мы оказались у самого помоста, я наконец увидела их.
Деревянный настил, грубо сколоченный, еще хранил темные пятна — не то грязь, не то кровь. На нем стояли люди. Их было человек десять — двенадцать, не считая двух надсмотрщиков с тяжелыми палками в руках и толстого мужчины в меховом плаще, который, судя по всему, был хозяином товара.
Но я смотрела не на них. Я смотрела на рабов.
Они были разными. Мужчины и женщины, молодые и старые. На некоторых еще висели остатки одежды — богатой когда-то, судя по вышивке, но сейчас превратившейся в лохмотья. Другие стояли почти нагими, прикрываясь лишь собственными руками от колючего мороза, и их кожа посинела от холода. Лица были опущены, взгляды потуплены. Покорность. Страх. Пустота.
У меня перехватило горло.
— Они захвачены в набеге? — спросила я, не глядя на Харальда.
— Да, — ответил он тихо. — Земли к востоку. Селение одного из тамошних князьков. Олав вернулся с добычей месяц назад.
— И теперь их продают как скот.
— Как пленных, — поправил он. — Так заведено исстари. Так заведено предками.
Я резко повернулась к нему. В моей груди закипала злость — горькая, горячая, неуместная.
— Предки могли ошибаться.
Харальд не моргнул. Он смотрел на меня спокойно, и в его серых глазах не было ни раздражения, ни желания спорить. Только усталая правда.
— Могли, — согласился он неожиданно. — Но это не отменяет того, что так есть. Скажи мне, Гертруда: если бы твой отец захватил в набеге врагов, разве он отпустил бы их с миром? Разве он вернул бы им оружие и землю, чтобы они снова собрали войско и пришли убивать его людей?
Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Нет. Отец Гертруды, в теле которой я была сейчас, не отпустил бы. Я знала это так же точно, как знала свое имя.
— Это не делает рабство правильным, — сказала я тихо, но упрямо.
— Не делает, — кивнул Харальд. — Но это делает его неизбежным в этом мире. Пока есть война, будут пленные. А пока есть пленные, будет выбор: убить, отпустить или обратить в рабов. Наши предки выбрали третье. И я не скажу, что это был благородный выбор. Но он был прагматичным.
— И что, никто из них никогда не получает свободу? — спросила я, глядя, как надсмотрщик грубо дергает за веревку пожилую женщину, заставляя ее поднять голову, чтобы покупатели могли рассмотреть лицо.