— Получают, — ответил Харальд. — За выкуп. За верную службу. Иногда за храбрость, — он помолчал. — Здесь, в Стормарке, рабов не пытают и не морят голодом. По крайней мере, если хозяин дорожит своей репутацией. Жестокость к рабам — дурной тон. Считается признаком слабости.
— Слабости?
— Только слабый человек срывает злость на том, кто не может дать сдачи, — сказал Харальд. — Сильный не нуждается в унижении других, чтобы чувствовать свою силу.
Я задержала дыхание. В этих словах было что-то… неожиданное. Что-то, что заставило меня взглянуть на него иначе.
Но прежде чем я успела ответить, мой взгляд упал на девушку, стоявшую с краю помоста.
Она отличалась от остальных. Не одеждой — одежда на ней была такая же рваная, как и на других: тонкая рубаха, не спасающая от холода. Не возрастом — ей было, может быть, лет семнадцать, не больше. И не красотой, хотя она была по-своему красива: темные растрепанные волосы, высокие скулы, тонкие, плотно сжатые губы.
Нет. Ее выдавал взгляд.
Остальные рабы смотрели в землю. В пустоту. В никуда. Они уже сдались, уже приняли свою участь, уже погасили последние искры внутри себя, чтобы не сгореть от боли и унижения.
Она — нет.
Она стояла прямо. Нет, ее плечи были опущены, голова склонена, но в этом склонении было нечто другое. Не покорность. Расчет. Как у зверя, который притворяется спящим, но следит сквозь прищуренные веки за каждым движением охотника.
Я не могла объяснить, что именно меня зацепило. Может быть, то, как ее пальцы чуть заметно сжимались в кулаки — не от страха, а от ярости, глубоко запрятанной. Может быть, то, как она чуть поворачивала голову, отслеживая перемещения надсмотрщиков. Может быть, что-то еще, что я чувствовала нутром, но не могла назвать словами.
— Кто она? — спросила я, кивнув в сторону девушки.
Харальд посмотрел туда, куда я указывала.
— Не знаю, — ответил он. — Из этого похода. Говорят, дочь какого-то вождя с восточных земель. Упрямая, как говорят. Никто не хочет ее покупать — боятся, что сбежит или зарежет хозяина ночью.
— Мудрый страх, — сказала я тихо, не отрывая взгляда от девушки.
И в этот момент мужчина в меховом плаще, хозяин товара, поднялся на помост и взмахнул рукой, призывая к тишине.
Люди затихли. Шум площади схлынул волной, оставляя только звенящее любопытство.
— Добрые люди Стормарка! — заорал он. Его голос, простуженный и громкий, разнесся над площадью. — Вы видите перед собой товар, захваченный в честном бою воинами ярла Олава! Но сегодня я хочу предложить вам кое-что особенное! Зрелище!
Толпа загудела. Кто-то засмеялся, кто-то закричал: «Что за зрелище? Говори!»
Хозяин ухмыльнулся щербатым ртом.
— По древнему закону любой раб, выставленный на продажу, имеет право на последний шанс! Если кто-то из них выйдет против свободного человека и победит в честном бою, он получит свободу! Я, Хальвар Толстый, даю слово! Пусть боги рассудят, кто достоин жить свободным, а кто умрет на этом помосте!
Толпа взорвалась одобрительными криками. Кто-то уже начал выкрикивать имена, предлагать ставки. Мужчины рядом со мной оживились, заулыбались, предвкушая кровавое развлечение.
А я смотрела на девушку.
Она подняла голову.
Впервые за все время она подняла голову, и я увидела ее глаза — темные, глубокие, горящие. В них не было страха. В них был холодный, спокойный расчет.
И она шагнула вперед.
Из общего строя рабов под удивленные и возмущенные крики надсмотрщиков она вышла на центр помоста. Встала прямо напротив хозяина. И сказала негромко, но так, что каждое слово было слышно в наступившей тишине:
— Я буду биться.
Толпа замерла. А потом взорвалась новым грохотом: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то в восторге хлопал себя по ляжкам.
Девушка стояла на помосте — босая, в рваной рубахе, худая до прозрачности. Вокруг нее хохотали мужчины, готовые поставить серебро на то, сколько она продержится.
А я смотрела в ее глаза.
И мне казалось, что я вижу в них лед.
Не северный лед, холодный и безжизненный. А другой — тот, что скрывается глубоко под землей, сковывает подземные реки и не тает даже в самое жаркое лето.
Она не собиралась умирать.
Она собиралась побеждать.
Я перевела взгляд на Харальда. Он смотрел на помост, и на его лице читалось то же самое, что я чувствовала внутри себя, — смесь недоверия, любопытства и странного, почти суеверного уважения.
— Она действительно будет драться? — спросила я шепотом.
— Похоже на то, — ответил он. — Или она безумна, или…