— Что за бред?! — воскликнула я. — Я просто поблагодарила его за плащ!
— Для него это не просто, — твёрдо сказала Виктория. — Он старше тебя. Он считает себя недостойным. И он боится, что если будет навязываться, то станет таким же, как те мужчины, которые смотрят на женщин как на добычу. Он хочет, чтобы ты выбрала его сама. Но он слишком гордый, чтобы признаться в этом.
Я сжала кулаки.
— И что мне делать? Ждать, пока он перестанет дуться?
Виктория покачала головой.
— Нет. Ты должна пойти к нему сама.
— Сейчас? Ночью? — ужаснулась я.
— Сейчас, — подтвердила она. — Пока он не наделал глупостей. Пока он не отстранил Ульфа, не ушёл в поход и не решил, что ты его не любишь. Иди, Гертруда. Иди и скажи ему то, что боишься сказать самой себе.
Я молчала, глядя на огонь.
— А если он меня прогонит? — спросила я тихо.
— Не прогонит, — уверенно сказала Виктория. — Но даже если прогонит, ты хотя бы будешь знать, что попыталась. Хуже не будет.
Я глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ты права, — сказала я наконец. — Я пойду.
Я вышла из кузницы, когда звёзды уже начали зажигаться на тёмном небе. Воздух стал холодным и колючим. Я шла по двору, сжимая края плаща, и чувствовала, как решимость наполняет каждую клеточку моего тела.
Я дошла до его покоев. Охранники у дверей переглянулись, когда я приблизилась.
— Я к конунгу, — сказала я твёрдо. — По личному делу. Не смейте докладывать.
Они замешкались, но я прошла мимо, толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь.
В покоях было темно. Горел только очаг, отбрасывая пляшущие тени на стены. Харальд сидел у огня в одной льняной рубахе, с кружкой в руках. Он поднял голову, и я увидела его глаза. Уставшие, тёмные, полные боли.
— Гертруда? — Его голос дрогнул. — Что ты здесь делаешь? Поздно уже.
Я закрыла за собой дверь и шагнула вперёд.
— Я пришла поговорить, — сказала я. — И не уйду, пока ты не выслушаешь меня.
Он смотрит на меня долгим изучающим взглядом, и в глубине его серых, как зимнее море, глаз мелькает что-то похожее на удивление. Словно он впервые видит меня по-настоящему. Словно все эти дни, недели, месяцы он смотрел на меня сквозь туман собственных страхов, а сейчас туман рассеялся, и я предстаю перед ним — настоящая, живая, тёплая.
— Ты не боишься меня, — говорит он не то вопросительно, не то утвердительно.
— Нет, — отвечаю я просто.
— Меня боятся все. Даже мои ярлы. Даже Эрик, хоть он и друг. Меня боятся, потому что я — власть. Потому что я могу решить судьбу человека одним словом. Потому что я убивал. Много. И не всегда ради справедливости.
Я слушаю его молча, не отводя взгляда. Потом медленно поднимаю руку и провожу кончиками пальцев по его щеке, от виска до самой челюсти, едва касаясь, почти невесомо. Он вздрагивает, но не отстраняется.
— Ты убивал, чтобы защитить свой народ, — говорю я. — Ты носишь власть как бремя, а не как игрушку. Я видела тиранов, Харальд. Я знаю, как пахнет настоящая жестокость, — я замолкаю на мгновение, и голос мой становится тише. — От тебя пахнет дымом и потом, и старой кожей. И ещё одиночеством. Ты боишься не меня. Ты боишься, что я увижу тебя настоящего и отвернусь.
Он смотрит на меня, и в глазах его застывает такая боль, что у меня сжимается сердце. Я не ошиблась.
— Я вижу тебя, — говорю я твёрдо. — И я здесь.
Харальд закрывает глаза. На мгновение он кажется мне старше своих лет. Не телом, но душой, уставшей от войны, от потерь, от бесконечной необходимости быть сильным. А потом он открывает глаза, и в них блестит влага.
— Я не заслуживаю тебя, — шепчет он.
— Это мне решать.
Я тянусь и целую его сама — мягко, почти целомудренно, как целуют раненого, чтобы показать: «Я здесь, я не уйду, я с тобой». Он замирает на мгновение, а потом отвечает так же нежно, словно боится спугнуть.
Где-то в коридоре слышатся шаги. Охрана сменяется. Я замираю, прислушиваясь, но шаги стихают. Никто не осмеливается войти без стука, тем более ночью, тем более когда знают, что конунг не один.
Харальд берёт мою ладонь, подносит к своим губам и целует кончики пальцев. Сначала один, потом другой, медленно, словно читает молитву.
— Ты замёрзла, — говорит он. — Иди сюда.
Он поднимается, подхватывает меня на руки, словно я ничего не вешу, и переносит на широкую кровать, застеленную медвежьей шкурой. Сам ложится рядом, накрывает нас обоих тяжёлым одеялом из овчины. Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как тепло его тела проникает сквозь тонкую ткань рубахи, согревает, успокаивает.