— Голодная сучка, да? — нахальный тон, он знает что победил, тянет за волосы.
— Да, — кричу на выдохе.
Шлепок по заднице и замирает, отходит. Я же опускаюсь на колени. Дыхание сбивчивое, мысли расплываются. Я только что собственноручно по своей воле отдалась Одинцову.
Игорь садится на стул и наблюдает за мной. Его взгляд одновременно заводит и бесит. Чертов сукин сын. Я ненавижу его. Он уничтожит все что я так долго строила без него. Сломает, извратит, надругается. Хотя я тоже хороша. Отдалась ему по щелчку, как голодная кошка за ложку сметаны. Мерзко от себя самой.
— Ну что муки совести окончены? — иронично спрашивает.
— Пошел ты Одинцов, — рычу в ответ
— Нет, ты определенно забыла манеры, а как же поблагодарить? — пробегается похотливым взглядом по телу.
— За что же? — с ненавистью смотрю на него, пытаясь защитить свою личное пространство.
— Быть дурой тебе не к лицу, — он хватает меня за подбородок, до боли сжимая скулы. Мои попытки вырваться из его хватки оказываются тщетными.
— Так мне долго ждать? — цедит он сквозь сжатые зубы, выказывая свою нетерпеливость.
— Да, — мой ответ срывается с губ, и пощечина, которую я получаю в ответ, причиняет боль, не сильную, но неприятную.
— Неправильный ответ, подумай еще, — его ледяной взгляд проходит сквозь меня. Он давит своей близостью, своим тоном, своим взглядом, стирая внутренние границы моего «я».
Обидно и больно, злость и ненависть к себе и к нему смешиваются в страшный коктейль эмоций, туманящий мой разум. Моя строптивость сейчас ни к чему не приведет, лишь усложнит ситуацию. Он возьмет свое, это неизбежно. Вопрос только в том, кто из нас двоих выйдет из этой игры с наименьшими потерями. И, кажется, это точно не я.
— Спасибо, — прошептала я тихим голосом, опуская взгляд в пол, признавая свое подчинение.
— Я бы попросила уточнить «спасибо» кому, но так уж и быть, прощу, — он встает, обходит меня и хватает за лодыжку, таща меня за собой.
Одинцов рывком поднимает меня на ноги, заставляя лечь грудью на стол. Ощущаю, как холодный металл касается моих ягодиц, и вздрагиваю.
— Что ты задумал, Одинцов? — ерзаю, пытаясь разглядеть его лицо.
— Я знаю, как заставить вспомнить о манерах, — торжественно произносит Одинцов.
И в следующее мгновение я ощущаю, как пробка в виде хвоста вонзается в мою попу. Острый, неприятный болевой укол охватывает меня, и я издаю звук напряжения, похожий на шипение кошки.
Одинцов отходит, любуясь своим творением, но это еще не конец моего унижения. На мою шею надевается ошейник с цепочкой, и я понимаю, что теперь я его собачка. Ощущения смешиваются — унижение, страх, возбуждение. Я не могу поверить, что оказалась в таком положении, но одновременно что-то во мне подсказывает, что это именно то, чего я неосознанно желала. Игорь подходит ко мне, улыбаясь своей победоносной улыбкой. Он берет цепочку в руку и начинает властно вести меня за собой. В это унизительное, но одновременно возбуждающее состояние вливается чувство невероятной свободы.
— Прогуляемся, — как бы между делом комментирует Одинцов, — Ко мне, — звучит простая команда.
Я чувствую себя собачкой, покорно следуя за натянутым поводком, который сжимает мою шею. Одинцов ведет меня так, словно я его домашний питомец.
— Разве так гуляют собачки? — спрашивает он, выгибая бровь и явно не одобряя моего поведения.
— Ты что, серьезно? — возмущаюсь я, чувствуя, как злость начинает нарастать во мне.
— Более чем, на четвереньки и помахивай хвостиком, — приказывает он с ухмылкой. Мне приходится подчиниться, встать на четвереньки и ползти за ним. Я теряю свою достоинство, но делаю это ради его удовольствия. Иногда он хлопает меня по ягодице, словно я его игрушка.
— Хорошая собачка, — гладит он меня по голове.
Проходит несколько кругов, пока наконец не звучит команда «Вставай».
Мои ноги болят, но я поднимаюсь. Одинцов рывком прислоняет меня к стене, заставляя прогнуться в спине, и выдергивает пробку, заставляя меня стиснуть зубы от боли. Но это еще не конец моих унижений. Игорь так же резко входит в меня, двигаясь быстро и жестко, лишь удовлетворяя свои собственные потребности. Мое удовольствие не имеет значения, лишь его удовлетворение важно.