— Влюбить в себя императора? Честное слово: оно само так вышло. Меня ж здесь двадцать дней не было. Мамушка, не поверишь: он сам в меня влюбился. Верней, в саму затею сделать меня своей очередной шлюхой. А завтра праздник.
— Обязательно в постель потащит, — согласилась помрачневшая старуха, кивнула каким-то своим мыслям и зловеще ухмыльнулась: — Только не дотащит он тебя. Помрёшь по дороге. А покойнице даже этот похабень побрезгует юбку задирать.
— Блестящая идея, — поблагодарила Руана, поцеловав свою гениальную наставницу. — А как я умру?
— Как-как, — проворчала та, вновь отстраняясь. — Сглотнёшь зелья, и повалишься замертво. Только момент не упусти. Слышь ты, задрыга?! Слишком близко его до себя не допускай. А то догадается. Наш император вовсе не дурак. Больше придуривается. А с той хитрости всех под себя подминает.
Хорошее настроение Руаны кануло, как не бывало. Вспомнилась попойка в библиотеке.
— Что ещё? — насторожилась кормилица.
На этот раз решиться не могла долго. Прикидывала: стоит ли тревожить старушку с железным характером, но, увы, с изношенным организмом.
— Говори. Я не помру, — догадалась та о метаниях девчонки.
— Мамушка, скажи… только честно! Отец меня действительно любит?
— Ну, ты и спросила! — шумно выдохнула кормилица. — Это ж… так сразу и не ответишь.
— Ты сомневаешься, — тотчас придралась к её словам Руана.
И так ей стало тошнёхонько — хоть ложись и вправду помирай.
— У мужиков к любви свои счёты, — строго указала ей опытная старуха, что распускать нюни вовсе не из-за чего. — Ты что же, думаешь, будто твой Радо-Ярка любит тебя? Такую, как ты есть? Какую лишь я да знаю? Он, дурочка, образ твой любит. Какой ты всем показываешь. Отважная да умная. За словом, как ты сама же говоришь, в карман не полезешь. Ты рядом со всеми этими размалёванными придворными клушами чисто невидаль. И сразу понятно, что не предашь. А это мужикам нужней всего.
— Знаешь, мамушка, — чуток отлегло у Руаны, — в настоящую, непритворную меня я бы и сама не влюбилась.
— Такую лишь мать любить и может, — горестно вздохнула кормилица, теребя передник и остановив взгляд на какой-то невидимой точке.
— И ты, — потёрлась Руана щекой о её затылок.
— И я.
— А отец?
— Отец и есть отец, — сухо отрезала Урпаха, поднимаясь с кровати. — У него на уме свои затеи. И где твоё место в тех затеях, ведомо лишь ему. Всё! Хватит болтать. Ложись и досыпай. А я тут рядышком покараулю, — опустилась она в кресло, где поджидало рукоделье.
И Руана действительно почти моментально заснула. Хотя алкоголь давно выветрился. А подумать хотелось о многом.
Проснулась в сумерках. Быстренько перекусила, помылась. Оделась и до полуночи блуждала из угла в угол. То хваталась за свиток, присланный ей из библиотеки неизвестным доброжелателем. То помогала кормилице перешивать очередное чудовищное платье. То пялилась в темноту за окном и кусала с досады губы: как медленно тянется время! То вдруг ей приспичило заново переодеться. Потому что заниматься сексом чёрте где в штанах страшно неудобно.
Урпаха молча рукодельничала, не пытаясь лезть в душу. Тем более, отвлекать полоумную вертихвостку от её девчачьих терзаний. Она открыла рот лишь единожды. Дабы сообщить влюблённой дуре:
— Вот и полночь.
— А Викрат дома? — подскочила с кровати Руана, метнувшись к окну.
— Пойду гляну, — невозмутимо отложила шитьё кормилица и поднялась: — Если он дома и не спит, не обессудь.
— В окно вылезу, — хмуро пригрозила Руана.
— А и лезь, — фыркнула Урпаха и выплыла за дверь.
Викрат был дома. И не один. По счастью, он затеял карточную игру, целиком занимавшую умы шести собравшихся перекинуться мужиков. Кстати, она так и не разобралась с местными картами, состоявшими из одних картинок. Больно уж замудрёно. Да и скучновато, честно говоря. Надо бы научить аборигенов играть в шашки. Или шахматы, хотя в этих она откровенно слабовата — рассеянно строила планы Руана, выглянув в открытое окно.
Второй этаж не пятый. Но потолки здесь высоковаты, и цокольный этаж имеется. Выходило, что ей нужно спрыгнуть почти с восьмиметровой высоты. А это вам не шуточки: можно и ноги переломать.
Пока размышляла, из чего бы соорудить верёвку, на подоконник взобралась юная симпатичная ярания. Не кто иной, как сама знаменитая Нала-Яри. Неуловимая любовь императора уселась, свесив ноги в штанах, и весело прошептала: