– К сожалению, сие невозможно, – ответил Федор, а я лишь отрицательно покачал головой.
– Что ж, господа, жаль. Расходитесь. Стреляем с разворота в течении пяти секунд по команде «Начинай».
Остальной народ кучкой отошел метров на десять в сторону.
"… Четырнадцать, пятнадцать, – досчитал я необходимое количество шагов. – Что же задумал этот поганец? И почему я так спокоен? Если-бы мне пару лет назад рассказали о том, что я буду стреляться на дуэли с сыном убийцы Павла I, я только пальцем у виска покрутил. А сейчас стреляюсь, и никаких эмоций, кроме досады и легкого опасения. Но все-таки что он задумал?"
Прозвучала команда «Начинай», я повернулся и на счет «раз» присел на одно колено; услышав голодный свист пули над головой, прицелился и выстрелил. Обострившееся зрение показало, как на плече Федора расцветает красный тюльпан попадания. Сзади раздался странный шум. Бенкендорф и Долон смотрели округлившимися глазами мне за спину. Пален медленно опускался в снег. Его старший брат, побледнев, как полотно, тоже смотрел мне за спину. Наконец и я повернулся – вот тут-то меня пробрала дрожь. Пуля попала в дерево, и вековая липа оплывала, как воск над огнем, превращаясь в лужу гнили. Капитан Долон и его сослуживец по изюмским гусарам поручик Дмитрий Маркович потрясенно смотрели на Федора, а в это время третий офицер споро взвел курок пистолета, извлеченного из-под шинели, и, тщательно прицелившись, выпалил в меня. Я постарался перекатом уйти в сторону от выстрела, но запутался в полах шинели. Ногу пронзила адская боль, которая быстро распространилась по всему телу, и свет в моих глазах потух.
Глава 23
Дико болит голова. Во рту адская пустыня. С трудом открываю глаза и пытаюсь понять, кто я, где я и как меня зовут. Вокруг меня бежевые каменные стены. Дверь, крепко сколоченная из толстых дубовых досок. На небольшом окне решетка. Лежу я на грубо сбитых деревянных нарах и сверху прикрыт тоненьким одеялом. Поморщившись от боли, которая прострелила бедро, я поднялся на ноги и стал осматривать свое нынешнее место обитания. Первым делом я доковылял до окна. Оно было проделано в виде широкого квадратного отверстия в двухаршинной стене на такой высоте, что я еле доставал до него рукой. Окно было забрано двойными железными рамами со стеклами в них. Снаружи саженях в семи я видел перед собою крепостную стену необыкновенной толщины; на ней стояла полосатая будка часового. И только посмотрев вверх, мог я различить клочок пасмурного неба. Досконально осмотрел камеру, в которой, быть может, мне предстояло провести немало времени. В том, что это камера, у меня сомнений уже не возникало. Я попробовал обратиться к силе электричества, но знакомый до мелочей узор не появлялся на моих руках. После нескольких попыток я понял, что либо сила ушла от меня, либо эта камера специально подготовлена для содержания магов. По положению высокой трубы монетного двора я догадался, что мое узилище находится в юго-западном углу крепости, в бастионе, выходящем на Неву. Здание, в котором я сидел, было, однако, не бастионом, а тем, что в фортификации называют редюит, то есть внутреннее пятиугольное каменное здание, поднимающееся несильно над стенами бастиона и содержащее внутри два этажа метателей. Моя темница была казематом, предназначенным для сверхтяжелого метателя, а окно – его амбразурой. Солнечные лучи не попадали внутрь. Мебель в камере стояла своеобразная: грубые деревянные нары, дубовый столик и такой же табурет. На полу лежал толстый слой войлока, а стены поклеены бежевыми обоями. У правой от входа стены стоял умывальник. В толстой дубовой двери были прорезаны закрывавшееся снаружи квадратное отверстие для передачи пищи и круглый глазок, запиравшийся с наружной стороны маленькой задвижкой. Через этот глазок тюремщик, стоявший в коридоре, мог видеть, что происходит в камере. Караульный часто поднимал задвижку, причем сапоги его громко цокали всякий раз, как он по-медвежьи подкрадывался к моей двери. Я забарабанил в дверь кулаками, заслонка поднялась и через пару-тройку мгновений опустилась обратно. И спустя минуту или две я опять услышал удаляющееся вдаль цоканье подковок на сапогах караульного. Кругом царила глубокая тишина. Я придвинул табуретку к окну и в расстроенных чувствах принялся смотреть на кусочек неба в окошке. Напрасно старался я уловить какой-нибудь звук с Невы или из города на противоположном берегу. Мертвая тишина начинала давить меня. И тогда я попробовал петь, вначале тихо, потом все громче и громче: «Владимирский централ, ветер северный. Этапом из Твери, зла немерено», – выводил я слова известной только мне в этом мире песни.