Сергей Шаргунов
Попович
© Шаргунов С.А.
© ООО «Издательство АСТ».
Часть первая
1
Пластмассовый щелчок – резкий, как выстрел.
Клавиша упрямая, но палец отца упрямее.
Свет яростно залил комнату, не давая темени ни малейшей надежды укрыться под кровать, или забиться в уголок, или притаиться в складке одеяла.
– Рота, подъём! – в отцовском зычном голосе плеснулась весёлая власть.
«Первый возглас, репетирует…» – подумал Лука, не шевелясь.
Тимоша вскочил, как будто и не спал.
– Доброе утро, – пискляво-ласковое, и мальчик зашмякал пятками по полу. – С праздником!
– С праздником!
«Благословляется», – понял Лука, не размыкая век, которые кололо электричество, и слыша, как отец бормочет благодушно: «Во имя Отца и Сына…» и чмокает младшего в макушку.
– А с этим что?
– Он опять всю ночь читал, – Тимоша принял тот же насмешливый тон. – Я в три проснулся, специально на часы посмотрел, он ещё не спал… Говорю: «Лука, ты утром не встанешь».
Лука услышал, как приближается отец. Сейчас нагнётся, поцелует, щекоча мокрой бородкой, или начнёт слегка тормошить под хихиканье брата.
Он нехотя сел на кровати с закрытыми глазами и потянулся.
Он тянул руки вперёд со сжатыми кулаками, словно упираясь в невидимую стену.
Он знал всё, что сейчас увидит, открыв глаза.
Увидит, как улыбается отец, бодрый и прямой, русые, сырые, зачёсанные назад волосы, хвостик, перехваченный резинкой: ни одного седого волоска, хотя ему скоро пятьдесят. Длинное тело одето в чёрный подрясник с узкими рукавами; улыбаясь, он поводит плечами, как будто ему тесно. Папа худой. Он говорит, что священники бывают или худые, или толстые, потому что подолгу стоят и это влияет на обмен веществ.
Брат, голоногий худыш (может, тоже потому что много стоит на службах), в белых трусиках и белой маечке, с показной ловкостью заправляет и ровняет постель.
Комната – та же, что и всегда. Старый рассохшийся книжный шкаф, забитый до отказа, икеевская мебель: шкаф для одежды и друг против друга две кровати. По углам комнаты два одинаковых письменных стола, между ними – окно. На столе Луки, кроме ноута и мобильника, куча книг и тетрадей и белые спутавшиеся провода зарядок («Змеиное гнездо», – шутит папа).
На стенах – иконы, а в правом углу над кроватью Луки – деревянное распятие и вечно горящая лампадка.
У брата над изголовьем кнопкой приколот его детский рисунок: огромный жёлтый солнечный круг с красными буквами «ХВ» испускает во все стороны красные молниевидные лучи-стрелы, на которые наколоты коричневые рогатые и хвостатые фигурки бесов, замершие в мучительных изломах и изгибах.
Это Тимоша нарисовал в подарок родителям, однажды на Пасху.
Лука в детстве тоже много такого рисовал…
Он открыл глаза и, продолжая потягиваться, с вялой улыбочкой слабо махнул отцу, не торопясь вылезать из-под одеяла, силой воли утихомиривая неизбежную утреннюю проклятую тугую тяжесть. Лишь бы прыткий братик не подскочил и не сорвал покров…
Братик был занят: автоматично, как будто делая зарядку, крестился и кланялся, касаясь рукой пола, и негромко творил утреннее правило.
В приоткрытую дверь, боднув её и расширив проход, вбежала трёхцветная кошка Чича.
«Угаси разжение восстания телесного», – мысленно попросил Лука, зависая в облаке молитвенной фразы, и это сразу помогло.
Откинув одеяло, он нашарил тапки и шагнул под благословение.
– С праздником…
– С праздником…
Они порывисто расцеловались, троекратно. Влажные скулы отца освежали и бодрили. Кошка тёрлась об их ноги, кружа, мурлыча и пытаясь оплести собой.
– Молиться и мыться, – ласково сказал отец коронную фразу, в смешке его торжествовала всё та же весёлая власть, и вышел из комнаты.
Лука схватил подушку и швырнул в брата. Тот вскрикнул, жалобно, как подбитая птица.
Они пошли умываться. В пластмассовом стаканчике рядышком пёстро стояла вся их семья: две щётки – мамина, белая, и папина, синяя – уже мокрые и распушённые. Братья взяли свои: Лука – зелёную, Тимоша – красную, и начали чистить зубы: Тимоша над раковиной, Лука над ванной.
Он нагнулся и подставил рот под прохладную сильную струю воды, словно с ней целуясь, вымывая пену пасты, ополаскивая всё лицо, жмурясь от брызг. В голове крутилась почему-то песенка на английском: “I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…”
Ему мнилось, что вода подыгрывает и подпевает чернокожей завывающей девице.
Тимоша как всегда прополоскал рот из чашки с кипячёной водой, он тщательно сплёвывал снова и снова и косился на брата, присматриваясь к шевелению его губ и горловым движениям.