Лука каждый раз слушал эти молитвы внимательно или читал про себя целиком, не теряя нелепой надежды на Божью милость и переживая, зачем он молится этими молитвами, исповедается и причащается, если только увеличивает чёрный ком своего греха.
Вода заполняла голубую ванну.
Лука разделся не спеша, сложив одежду поверх стиральной машины, почесал живот, и, поймав на весу, поцеловал темноватый крестик, который раскачивался и клевал его левую грудь. Он сел на дно среди пока ещё мелководья и смотрел, как тёплая струя серебристо разбивается о ногу в шёлковых волосках. На колене белел, будто приветно скалился, стародавний дачный след собачьего укуса. “I’ve been drinkin’, I’ve been drinkin’…” – намурлыкивал Лука.
Сделал воду погорячее. Вылил из пластикового флакона молочную жижу и размешал круговым движением, быстро взбивая пену. Повернул кран и растянулся с плеском, прикрыв глаза и сквозь пар ощущая лампу над зеркалом – искусственным солнцем. И выдохнул из себя весь этот утомительный день. Горячая вода смыкалась у него под челюстью, лизала волосы на загривке, пена щекотно клубилась у щёк.
Лука посмотрел вверх, туда, где пустая, давно осиротевшая паутина оплетала проржавленную трубу, потом посмотрел сверху вниз на свой ребристый торс, который смутно просвечивал сквозь пену.
Он вслепую вытер руку о полотенце, потянулся в нишу стены и, маневрируя среди пластиковых бутылочек, нашёл телефон. Поднёс его к глазам и, жмурясь, нажал. Он говорил негромко.
– Мяу.
– Мяу.
– Привет, – голос его дрогнул, – Леся.
– Привет, привет.
– Ничего не пишешь…
– Ты тоже.
– Целый день скучал.
– Ты откуда звонишь? У тебя эхо. Ты что, ещё в церкви?
– Нет, в ванной, – он ощутил смущение.
– Телефон не утопи.
– А что ты делаешь?
– Ничего, смотрю «Сплетницу». Ты решил: мы едем к Артёму на дэрэ?
– Лесь, ну я же говорил: не знаю. В субботу вечером служба.
– Блин, Лука, мы никогда никуда не ходим. У Артёма крутая дача, родителей не будет, бассейн, диджей.
– Я постараюсь, мне надо с папой поговорить.
– Поговори, конечно. А то я одна поеду, – она пресеклась и жалобно протянула: – Лук…
– А?
– Мяу.
– Мяу, – трагически сказал Лука. – Лесь, давай завтра всё обсудим. Я тебя очень целую.
– Споки ноки, – она отсоединилась.
Он нащупал железное кольцо затычки большим пальцем ноги, подцепил – раздался чпок, и вода, словно того и ждала, побежала, закручиваясь в воронку.
Лука вздохнул и принялся стричь ногти, сгорбившись в мокрой ванне с оползнями пены на краях.
Он поднял взгляд кверху: ржавый изгиб трубы, прикрытый паутиной, – соблазняющее и ненавистное напоминание о грехе.
4
Лука с детства знал: самое важное в жизни – исповедь.
Когда Тимоша ещё не родился, крёстная Инна, убиравшаяся в квартире, под вечер садилась на кухне и красивым вьющимся почерком своим любимым сиреневым (она покупала ручки только этого цвета) заполняла тетрадные листки. Если Лука спрашивал о чем-то, она истомлённо молила:
– Лапусенька, не мешай, ты же видишь: я готовлюсь к исповеди!
Она шла с этими листами в кабинет к отцу, откуда минут через сорок выбегала в беспамятстве и запиралась в ванной, где громко сморкалась в воду.
Прихожане, которым становилось невмоготу, просились в гости. Особо близким духовным чадам посоветоваться о чём-то серьёзном и решающем, покаяться в чём-то гнетущем, испросить наставлений хотелось, конечно, на дому. Иногда такой разговор затягивался на часы – маленький Лука катал по двору коляску с Тимошей, а чуть поодаль бродил их отец, приглушённо переговариваясь со спутником или спутницей.
Одно из первых воспоминаний Луки: к ним пришла исповедоваться пара, они заходили по очереди, а потом женщина, вся распаренно зарозовевшая, звонко выпалила ему:
– Ты не представляешь, какое это счастье – покаяние! Такое очищение невероятное!
Лука испытал детскую зависть. Если и бывает белая зависть, это была она – зависть к исповеди.
Лука, сколько себя помнил, упрашивал о покаянии. Дома отвечали, что оно положено с семи лет.
– Но я же шалю всё время! Вы же меня ругаете!