– Как? – лицо отца отразило обиду и изумление. – Ты же обещал!
Лука понял, что третий раз каяться в том же станет кошмаром. А в четвёртый? Иногда он исповедался другому священнику, служившему в их храме. Но, представив себя говорящим про такое с чужим дядей, который всегда ему умиляется, он понял: нет, ни за что…
Он не желал позориться и одновременно не знал, как остановить и победить стихию плоти.
Лука вычитал в интернете, что греческим словом «малакия» (ласковый, нежный, слабый) в русской церкви извечно нарекают самоосквернение. С отвращением представляя гладкую и влажную рыбью молоку, он отыскал особую «молитву для малакийца». Он начал читать её и креститься, пока не дошёл до следующих слов: «Если не устою я перед этой блудолюбивой мерзостью, так лучше убей меня волею своей». От таких слов повеяло исступлённым членовредительством, притягиванием испепеляющей молнии… Такие страшные слова смертника мог сочинить современный ревнитель благочестия, а мог и кто-нибудь из древних. Лука испугался перекреститься и поскорее закрыл страницу, чтобы к этой молитве больше не возвращаться.
Он навестил православный форум «Скажи нет рукоблудию!», но ничего из того, что предлагали там для усмирения похоти, не вдохновило – наматывать на руки чётки, мыться в плавках, избегать одиночества, бить поклоны при всяком непотребном помысле, даже есть пищу, снижающую либидо. Смертью тоже пугали: библейский Онан изливал семя на землю, а это равно убиению нерождённых младенцев, за что Господь его умертвил.
Грех, завладевший Лукой, был настолько тягостным, что он и помыслить не мог о чём-то большем, о том, что дразнило и звало скулами, и улыбкой, и тесными грудками под блестящим джемпером полюбившейся девочки из класса.
Каждая литургия была испытанием.
– Аще ли что скрыеши от мене, сугуб грех имаши, – с нажимом произносил отец священное заклятье. – Внемли убо: понеже бо пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отыдеши.
Но заново признаваться отцу-лекарю казалось невмоготу, даже когда он спрашивал: «Больше ничего? Точно?» – подбадривая участливой полуулыбкой… Лука тоже улыбался вполгубы и быстро пожимал плечами.
Поцеловав крест и Евангелие, он отходил, горько понимая, что не исцелён и вдвойне отягощён.
А уж совсем худо было, когда отец грозно возглашал над золотой чашей:
– Не бо врагом Твоим тайну повем, ни лобзания Ти дам яко Иуда, но яко разбойник исповедаю… – и бросал порывистый птичий взгляд, пронзая насквозь. – Да не в суд или во осуждение будет мне причащение святых Твоих Тайн, Господи…
«Господи!» – по-старушечьи отзывалось в груди у Луки жалобное эхо.
Принимая с лжицы вино и хлеб, он приходил в отчаяние. Глотая чуть обжигающую сладость, он познавал себя тем разбойником, который высоко в раскалённом небе умирает на кресте слева от Спасителя, нераскаянный.
Он, хоть и обманывал отца на исповеди, был дотошен в других грехах, сохраняя благоговение и набожность в мелочах. Он знал, что причащается опаляющим огнём преисподней, но всё равно читал целиком довольно длинное «Последование ко Святому Причащению» и огорчался, сбившись в произнесении сорок раз «Господи, помилуй!» (сложно одновременно считать и молиться, приходилось начинать заново). Он переживал и каялся, если в постный день, забывшись, съедал скоромное (например, конфету, в которой есть молоко) или не перекрестился, пересекая горнее место в алтаре.
Лука утешался тем, что однажды образумится, найдёт на себя управу, и всё расскажет, выпалит одинокому милосердному старичку-схимнику где-нибудь в отдалённом заснеженном скиту, и умчит на санях, подняв ледяные вихри…
5
Однажды, ему тогда было пятнадцать, он проснулся ночью. В отрезке окна, не прикрытом шторой, блестяще чернел агат предрассветного зимнего часа, самого злого на земле; напротив, свернувшись калачиком, сопел брат. Чувствуя себя бестелесным от зябкости и мрака, Лука тихим призраком проскользнул в туалет, а когда вышел, услышал, как у папы в комнате трезвонит домашний телефон. Отец Андрей на ночь вырубал мобильник, но не выдёргивал старый аппарат из розетки.
Лука замер: папа заворочался, звякнул очками о чашку, шаря по тумбочке, и наконец глухо сказал: «Алё». По разговору Лука понял: звонит кто-то, кто только что узнал о каких-то былых развратных приключениях жены, и спрашивает, что с ней теперь делать, былых – потому что отец ещё слабоватым, но уже уверенным голосом впечатывал в трубку: «Когда это было? До тебя? До Церкви? Надо понять, что все грехи снимаются с человека вместе с покаянием. Христос пришёл призвать не праведныя, а грешныя: и мытаря, и разбойника, и блудницу… Это что же, для тебя просто слова, Евгений?» – и голос стал строже. Когда прозвучало имя, Лука признал звонившего. Он беззвучно трепетал в коридоре, приподнявшись на пальцах-ледышках босых ног, изнывая от смеси ощущений: от гордости за мудрого отца, которого разбуди – рассудит и успокоит, а главное – от причастности к запретной тайне.