Чем же таким могла отличиться эта девица с грубым смугловатым лицом? Лука дорого бы дал, чтобы узнать. Отныне в храме он посматривал на неё внимательно, и вечером, когда вспоминал это губастое лицо, ему виделись сцены дикого разврата, пьяные безумные оргии…
Тот случай словно бы снял для него какой-то запрет и открыл новое влечение.
Сам не способный открыться в постыдном, он жаждал услышать, как это делают другие.
Это превратилось в охоту: едва грешник запирался с отцом в кабинете, Лука принимался слоняться по коридору и норовил украдкой, чтобы не быть застигнутым, прильнуть к дверям и ухватить хоть кусочек запретного – чужой души, чужого стыда. Это были обрывки, будоражившие ещё долго, запоминавшиеся сразу и навсегда. Всем этим людям надо было выплеснуть перед батюшкой своё самое-самое. Один священник тоскливо каялся в излишней страстности с супругой (что, что они вытворяли?), преподша воскресной школы стиснутым шёпотом исповедовала помысел «блудных отношений с молодым человеком» (с каким? – затрепетал Лука), компьютерщик Паша Петрищев советовался: «Как мне вести себя с девушками?», степенный прихожанин со вздохами рассказывал про дочь-наркоманку, которую застукал во время случки в подъезде.
Подслушивать доводилось нечасто, зато теперь он, осмелившийся, стал охотиться за письменными исповедями.
Уходя, папа наивно оставлял ключ на дверной раме.
Бессовестно, осторожно, жадно Лука выслеживал листочки, а иногда и целые тетрадки на отцовском столе, в кармане висящего подрясника (ощупал – шуршит), в одном из его портфелей, в ведёрке под столом, где исповеди копились для сожжения.
Бывало, оставшись один, он соединял на полу мелкие кусочки и уставлялся в какое-нибудь порочное слово. Бывало, проносил чьи-то откровения под свитером в туалет и там наслаждался.
Как правило, это были женские и девичьи послания, в которых между строк даже такой неопытный читатель, как Лука, ясно видел признания адресату. По крайней мере женщины непрестанно жаловались на мужчин, как бы в поисках защиты. Одной приснился бывший муж, приставал, но в окно ударила разбудившая ворона, другую… – не все были одиноки – грубо имел постылый муж, она грызла подушку и его проклинала, третья, хоть и вышла замуж по благословению, вступать в близость не желала, из-за чего происходили ссоры…
Луке казалось, что сочинительницы исповедей намерены соблазнить читателя, возбудить нескромными подробностями, и они своего добивались. Они манили раскрытым нутром, при этом сгорая со стыда. Они писали зачем-то про персты, про душ, про ночные видения, что-нибудь подчёркивая или перечёркивая в интимных местах, вписывая новые слова так, что приходилось напрягать глаза. Лука начинал гладить себя, ощущая соучастником падения, одного на двоих. Сами строчки, у кого-то прерывистые, прыгающие, истончавшиеся, у кого-то жирные и чёткие, возбуждали не меньше, чем те слова, из которых они состояли.
В узком и душном туалете бумажка дрожала между Лукой и чужим изнывающим телом, с которым он вступал в святотатственное невидимое слияние. Словно в какой-то дьявольской мессе чужое покаяние давало повод для нового греха.
Срыв. Cмыв… Стыд…
Когда полёт кончался, он чувствовал себя ужасно.
Многие исповеди читались как литература – духовные и бытовые битвы, диалоги, порой метафоры… Прихожанки пускались в собственные жизнеописания, где были первые эротические тревоги, увлечения молодости, разочарования. Эти тексты, безоглядные, полные жара последней правды, строки, которые, родившись, готовились к слизывающему огню, эти страдальческие детали – в детстве колола кроликов иголкой в носики, тайно от родителей шла на аборт, отвернулась от бомжа, а потом узнала на иконе, – хотелось присвоить и издать, пока они не погибли. Конечно, писали не только женщины. Из исповеди Ивана Антоновича Лука узнал про его зависть, и тщеславие, и даже украденные им блокадные карточки: это было смелее и гораздо интереснее, чем его книги.
Вот такую книгу Лука мечтал бы написать – «Исповеди»!
Наверное, это запретное чтение и притянуло Луку к литературе.
Он читал допоздна книги из обширной домашней библиотеки. В комнату заглядывала мама и просила спать. Тимоша, чтобы сохранить себя неуязвимым от света, напяливал на пол-лица маску, взятую отцом в самолёте. Иногда пробуждался и, сорвав маску, как раненый – повязку, попрекал Луку сиплым спросонья голоском.