Лука сунул исповедь в костерок и вышел.
6
Между кабинетами английского и музыки было тускло и тихо.
Леся потянула его за руку:
– Нам надо поговорить.
– Уже урок.
Её матовое личико исказила ярость, а глаза сузились до щёлок. Она больно вцепилась в него выше локтя, и казалось, сейчас порвёт тонкий свитер.
– Ты даже в кафе со мной не можешь сходить, – её голосок кипел обидой.
– Почему? Могу.
– Не можешь! То у тебя репетитор, то ты в церкви пропадаешь… У нас всё не так, как у нормальных людей. Я хочу другого!
– Другого кого? – Лука выдернул руку.
– Не кого, а чего… – её глаза засветились злыми слезами. – И к Артёму ты со мной не пойдёшь?
Он неловко попытался её обнять, но она отступила на шаг.
– Зай, мы всё время куда-то ходим. На Уэс Андерсона ходили, «Вия» смотрели, гуляем много, сейчас просто погода не очень. Ты же понимаешь, меня не отпустят так поздно за город.
– Слушай, тебе семнадцать лет, – застрочила она. – Так и будешь всё делать, как родители говорят?
– Даже если разрешат, всё равно не хочу к нему ехать. Мы не то чтобы друзья. Странно, что он меня вообще позвал.
– Ничего странного. Он весь класс позвал, – Леся снова взяла его за руку.
Протяжное громыхание звонка.
Он прильнул к ней поцелуем, и она, отстранив губы, нехотя подставила щёчку, приторно пахнýвшую пудрой.
Они, опаздывая, вошли на урок друг за дружкой, под хихиканье класса.
На доске было крупно начертано: Донская эпопея: гибель как венец жизнелюбия.
– У меня нет иллюзий, что все вы прочитали эту книгу. Скажу больше: я сильно удивлюсь, если кто-то из вас прочитал её целиком, – бойко провозглашал Аркадий Ильич, полнотелый, круглощёкий, черноусый, с лукавой усмешкой губ и глаз, похожий на гибрид гусара и купидона. – Однако читать эту, казалось бы, непомерную и непролазную эпопею надо именно в вашем возрасте. Как вы думаете, почему?.. – оборвав стремительный поток словес, он слегка взвизгнул.
В классе зашушукались в замешательстве.
– Ну же! – подбадривал учитель.
Отличницы тревожно шевелили губами.
– Ну!
– Потому что она… – осторожно начала нежная бледнокожая девочка. – Она… может нам помочь… сдать ЕГЭ…
– Гениально! Роман воспитания, способный подготовить к жестоким экзаменам жизни. Так, кто еще?! – Аркадий Ильич наклонился вбок, плутовски приложив к уху пятерню: – Ась! – от брошенного словца по рядам побежали смешки.
– Потому что потом времени читать не будет! – раздалось с галёрки хрипловато-хулиганское.
Учитель со счастливым стоном повторил сказанное и сотрясся беззвучным хохотом, от которого его усы затрепетали отдельными ниточками, но, тут же выключив хохот, призывно рявкнул:
– Кто ещё?
– Это книга о любви, – спокойно сказала Леся, разложившая перед собой всё добро из портфеля.
– Правильно! – просиял Аркадий Ильич и принялся возбужденно разматывать тезис. – Это и правда книга о любви, но любви заведомо несчастной, неприкаянной, неутолённой, жадной…
– Да какая любовь… Там полный треш, все друг друга насилуют, – вмешался парень в толстовке и, накинув на голову капюшон, протянул: – Сучка не захочет – кобель не вскочит.
Класс заржал.
– А чё? Я цитирую, – для убедительности он потряс над партой планшетом. – Скажите!
– Подтверждаю… – не растерялся учитель, перекрывая общий шум. – И лучшего рекламного слогана, объясняющего роман, пожалуй, не сыскать. Потому что сучка не только Аксинья, но и Россия, и в каком-то смысле все жертвы страшных расправ сами притягивают их, как окончательное избавление, как избывание тоски. Все помнят, что такое витальность? – Он быстро кивнул: – Верно! От латинского “vitalis”. Животворящий. Таков жестокий юношеский максимализм книги, по-настоящему понять который можно, только самому будучи юным. А значит, – окинул всех умильным взглядом, – каким бы толстым и старым вам ни показался этот труд, – прихлопнул животик под мятой футболкой, мгновенно втянувшийся, как у трюкача, – сейчас самое время – энджой!
Он обернулся к электронной доске и синим стилусом жирно обвёл абзац, черневший на белом фоне: