– Эй! Ты чё?
Лука не слышал, упоённый шумом воды и внутренней песенкой. Пристальные глаза Тимоши обличительно расширились, он тронул брата за плечо.
Лука вопросительно смотрел на него вполоборота, продолжая целоваться с водой.
– Ты чё, глотаешь, что ли?
– Не глотаю, не ори! – Лука резко выключил кран и распрямился.
– Я видел, ты пил!
– Отстань!
– Я всё папе расскажу!
В ванную заглянула мать, нарядная, в шерстяном шоколадном платье и шёлковом голубом платке:
– Доброе утро, зайчики! С праздником!
– С праздником! – ответили разом оба, и тут же Тимоша возбуждённо продолжил:
– Он воду глотает.
– Я не глотаю… – Лука, комкая полотенце, утирал лицо.
Они были приучены не пить ни капли до причастия.
За спиной матери выросла фигура в подряснике:
– Что там у вас?
– Ничего, пап, – Тимоша уже звучал умильно, – поторапливаю его.
– Ты и себя поторопи! Выходить пора! Надя пишет, пробки везде…
Отец умел водить, но его возили – во избежание искушений, как загадочно говорил он сам. Лука часто воображал эти искушения, способные встать на пути священника, спешащего на литургию. Шаткий прохожий, всю ночь пробухавший, тенью скользнёт под колёса. Визг тормозов, общий крик… Неподвижное тело, из-под которого расползается лужа крови, в свете фар похожая на вино. А священнику кровь нельзя проливать. Нет, отцу было не до дороги, он, посуровев, готовился к службе и читал каноны из маленького ветхого иерейского молитвослова, надвинув на брови бархатную лиловую скуфейку.
За рулём как всегда сидела Надя, бледно-прозрачная блондиночка, миловидная вредина.
Охранница Каддафи – называл её про себя Лука, где-то вычитавший, что ливийского правителя охраняли боевые девственницы.
Надя была родом из Обнинска, там жили её родители, с которыми, как слышал Лука, она почти не общалась: они были нецерковными, переживали, что потеряли дочь и у неё нет личной жизни.
Когда-то Надя училась в Гнесинке, пришла петь в хор, быстро втянулась и решила посвятить всю себя батюшке. Лука не знал, сколько ей точно лет – могло быть тридцать, могло быть больше, – но выглядела она по-дюймовочьи юно и со временем не менялась, только подсыхала, черты её заострялись, и в этой законсервированной детскости он подозревал какую-то патологию.
В Москве Надя обитала в одной из комнат храмового дома причта. Когда Артоболевские переезжали на дачу, жила с ними.
В жизни Луки одновременно с матерью постоянно присутствовала и мачеха. Лука знал и чувствовал, что она не любит маму, и это взаимно, но ещё больше Надя не терпела других прихожанок. На самом деле мачех было несколько. За внимание отца Андрея и возможность опекать его быт боролись и соперничали. Ещё недавно ближайшей помощницей была Зина, которая потом обиделась на что-то и ушла из прихода.
С Зиной братьям приходилось нелегко, но Надя не жаловала их ещё больше, то обидно поучая, то подкалывая, то закладывая из-за любой провинности. Они платили ей тем же и, если у неё случался какой-то раздор с отцом, умело раздували ссору, стараясь вывести её из себя.
– Не долби, – потребовала Надя от Тимоши, который коленом нервно ударял по её креслу.
– Я не долбю, – возразил мальчик, снова стукнув.
– Тимофей! – отец Андрей обернулся к сыну, и тот испуганно замер.
2
Артоболевские жили на Таганке.
Миновав высотку на Котельнической, машина проползла по набережной вдоль стены Кремля, обогнула Боровицкий холм и, скользнув ближайшими переулками, остановилась в Староваганьковском.
Храм Святителя Николая, где отец Андрей служил одиннадцатый год, затерялся в самом центре города, заслонённый пышным, как свадебный торт, Домом Пашкова.
Надя высадила их у входа и повела машину чуть дальше, чтобы загнать в железные ворота, которые побежал открывать Тимоша.
В это апрельское утро храм казался только что нарисованным на сером ватмане, со своими жёлтыми стенами и железным светло-зелёным куполом. Он был влажен от тонкой мороси и недавно сошедшего снега, и влажно было всё вокруг – небо, асфальт, припаркованные машины, плитка тротуара, высоченная бело-серая каменная ограда с арочным входом. Фреска на храмовой стене ярко манила и будоражила непросохшей краской: сорок – Лука недавно пересчитывал: сорок ровно – обнажённых, в разноцветных набедренных повязках смуглых мучеников на ультрамариновом фоне.
Мама раздала деньги извечным нищим у калитки и поспешила к дому причта – проверить готовность праздничной трапезы.
Лука задумчиво следовал за отцом по кровавому, тёмному от сырости ковру, протянутому из открытых дверей храма до самой улицы. Ковёр для архиерея.