А Лука рвался в мир…
Он долго притирался к стае новых одноклассников, пытался им понравиться, но даже два года спустя не стал своим.
Легкомысленно и беззаботно, форся светскостью, Лука болтал о спорте, музыке, кино, в которых совершенно не разбирались дома, знал всякие сленговые словечки, но боялся проколоться, за чем-то не уследив, при этом оставаясь насторожен и даже высокомерен.
А этот хам Артём нарочно дразнил его, крестя двумя руками: «Свят, свят, свят!»
Их, в отличие от гимназистов, смешило его греческое имя, означавшее «светлый» или «родившийся на рассвете».
Лука Артоболевский – звучало выдуманно и нелепо.
Зато для него и его близких само это сочетание было весомо, как печать избранничества.
А уж если он станет писателем, его точно ни с кем не спутают!
7
Лука спешил от метро по вечерней родной Абельмановской, уворачиваясь от встречных и огибая шедших впереди. Спешить смысла не было, но он любил ходить быстро. «У двух этих поэтов природа соединяет два плана: внешний и внутренний», – крутились слова, похожие на заклинание, которые он слышал полчаса назад от своей пожилой репетиторши. «Тютчев и Фет стали предтечами символизма», – он выдыхал эту фразу и нёс её, она жила среди пара, как внутри пузыря у героя комикса.
«Оба родились в один день, хотя и в разные годы, и пережили трагическую любовь и раннюю смерть любимых женщин, – он поднялся на лифте на седьмой. – Это оставило несмываемые отпечатки… – нащупал ключ во внутреннем кармане пальто, – или, вернее сказать, – отпер дверь, – глубокие раны в их поэзии», – сорвал рюкзак, бросил в коридоре, снял ботинки и пальто:
– Привет! Это я!
– Привет! Я готовлю! – крикнула мама сквозь механическое гудение.
Лука прошёл на кухню: мать засовывала в гремящую мясорубку грецкие орехи и накладывала липкую массу столовой ложкой в миску к размятым варёным фасолинам.
– А где все?
– Тимоша уроки делает, папа Пашу исповедует.
Лука обожал мамино лобио – шедевр поста – и, немедленно завладев чайной ложечкой, отведал ореховой сладковатой мякоти.
– Не ешь. Скоро ужинать будем! Как твои занятия?
– Нормально. Мам. Можем поговорить?
Она посмотрела на него ласково и внимательно и вытерла руки о фартук.
Лука подошёл к маме, стараясь быть негромким, но пересилить гудение мясорубки:
– У нас в школе у мальчика день рождения. Я очень хотел бы пойти. Проблема в том, что это завтра.
– У кого?
– У Артёма Козлова.
– Разве вы дружите? – мама выключила аппарат, подвинула миску и принялась над ней ножом счищать ореховую гущу с решётки. – Мне казалось, ты раньше ругал его.
– Он… очень неглупый… Понимает в литературе. Весь класс идёт. Мне нельзя не пойти, меня не поймут. А, мам?
– Поговори с отцом…
Последний раз, когда Лука пытался отпроситься, вышел скандал.
В тот субботний вечер он неуверенно уронил в пустоту, что не пойдёт на службу, потому что устал. Видимо, его слова прозвучали как блажь, но когда в квартиру поднялась Надя и все, кроме Луки, начали одеваться в коридоре, батюшка прикрикнул, распахнув дверь комнаты: «Долго тебя ждать?»
– Я же сказал… Я устал… Я сегодня не пойду.
Это было смутное, из полуслов и полувзглядов, недолгое препирательство – столкновение двух воль.
– Надя, забери у него компьютер, – отец задохнулся порывом гнева, словно ветер залепил ему рот.
– Сейчас, батюшка, – мелодично отрапортовала помощница, только того и ждавшая.
В своих грубых сапожках (из свиной кожи! – мимолётно подумал Лука) она протопала к столу и взялась за включённый ноутбук, с равнодушием медсестры-убийцы выдернув проводок.
Лука не мешал ей, парализованный оскорблением.
Тимоша выжидательно всматривался в происходившее из полумглы коридора, как праведный брат с картины Рембрандта.
– Ну зачем? Что вы устроили? – заговорила мама с притворным весельем. – Лука, поехали уже…
Надя ловко захлопнула ноут, как икону-складень, и торжественно понесла, выставив перед грудью.
И тут мама, всё так же шутейно приговаривая, заградила ей путь на пороге света и сумрака, осторожно приняла комп, вернула на стол и обняла Луку: