– Ну что ты? Переутомился? Ну, всё бывает. Ты пойми, ты папу просто очень огорчил. Правда, пап? Ой, да вы до слёз его довели!
Отец вошёл в комнату, и, неловко переминаясь около всхлипывающего сына, бережно, с суровой нежностью говорил:
– Я прошу меня извинить… ты пойми меня тоже… мы же хотим тебе самого лучшего…
Лука всхлипнул резче, вздрогнув плечом, понимая, что ехать в храм придётся.
Покидая комнату, он видел, как темнеет грязь от Надиных мокрых подошв.
С тех пор он ни разу не противился поездке на службу, даже когда совсем не хотел.
Лука, погрустнев от воспоминания, смотрел в сиреневатое фасолевое варево, различая и вынюхивая осколки свежего чеснока и лоскутки кинзы.
Дверь кабинета, расположенного напротив кухни, открылась, и появились отец Андрей, в подряснике, с крестом, окрылённый, как фанат после выигранного матча – он всегда таким выходил, отпустив грехи, – и его прихожанин и помощник, ведавший сайтом храма, узкоплечий и долгоносый молодой человек, чьи веки розовели от недавних слёз. Он кивнул Луке, сказав насморочно: «Привет, Лука», – отказался от предложенного чая: «Спасибо, матушка, уже поздно», – и, благословившись у хозяина, поскорее покинул квартиру.
– Постимся постом приятным! – отец потянул ноздрями кухонный воздух и засмеялся. – Ну что, скоро за трапезу?
– Погоди немного… – мама опять включила мясорубку.
– …Отдохнёшь и ты, – продолжил отец, показав ровные желтоватые зубы.
– Пап, а можно мне с тобой поговорить? – попросил Лука.
Отец глянул на него испытующе, и увидев, что тот серьёзен, тоже посерьёзнел.
Он прошёл по коридору и дёрнул за золотистую ручку тёмно-коричневую тяжёлую дверь в свою комнату.
Всю стену напротив кровати занимал застеклённый стеллаж, тесно уставленный духовными книгами. Были тут религиозные сочинения на разных языках и богослужебные тома в деревянных обложках, обтянутые телячьей кожей. Поверх корешков книг за стеклом находились несколько давних пёстрых рисунков, в разное время подаренных отцу маленькими Лукой и Тимошей. Здесь же торчали улыбчивые фотографии обоих художников.
По стенам на светлых обоях висели старинные иконы: каждая имела свою историю.
Некоторые достались отцу Андрею от деда, которого он никогда не видел, протоиерея Антония, расстрелянного в 1938-м.
Папа говорил, что его можно легко причислить к лику святых, собирал о нём материалы и даже кое-что опубликовал, но не стал подавать в комиссию по канонизации:
– Бог всех знает.
Почему-то, может, потому что был от предка ещё дальше, Лука редко о нём думал.
Над кроватью отца новомученик присутствовал в виде чёрно-белой фотографии из следственного дела. Седая куцая борода, острый кадык, взлохмаченные волосы. Глаза его были нездешние, с какой-то грустной заоблачной хитрецой, словно он прикидывал, расстреляют или нет и так ли уж это плохо.
Лука знал, что папин отец, которого сам не застал, учёный-биолог, хоть и попович, оставался неверующим до конца жизни, и у них с папой были неважные отношения.
Возле окна в углу стоял иконостас. Потемневший и ссохшийся, он был для Луки не вполне материален, замерший дух, стражник их домашнего мира. Сверху иконостас украшали резные, как бы шоколадные херувимчики и медные зубцы короны с облезлой позолотой. За стеклом обитала икона неумолимой Богородицы Казанской, а под ней – красновато-смуглая икона Страшного суда, плохо различимая, оттенка земляничного варенья, густого цвета лета красного, которое пропели, но поймали напоследок и закатали в банку на долгую зиму до самого воскресения мертвых… В нижней части иконостаса располагался большой ящик со створками. Лука знал: там хранились частицы мощей и бархатная дароносица с маленькой серебряной чашей, которых могли касаться только руки отца.
Стол был завален бумагами – наброски проповедей, газеты, брошюры, тетради, письма в открытых конвертах. Папа находил время вести переписку с заключёнными-душегубами, обратившимися к Богу. Лука знал два адреса этих людей, которые папа повторял с мрачной поэтичностью: «Белый лебедь», Соликамск, и «Чёрный дельфин», Соль-Илецк. Читать такие письма Лука не любил. Ему не нравилось держать в руках эти листки, не нравился почерк убийц, даже чернила отвращали, в каждом смиренном слове была какая-то опасная фальшь.
– Ну что у тебя? – папа сел на диван.
Лука привычно перекрестился и прошёл по комнате, видя своё смутное отражение в иконостасе, а следом в окне.
– Пап, – он присел на батарею около подоконника и решил, что скажет всё сразу. – Я хотел отпроситься со всенощной завтра. У меня у друга день рождения. Будет весь класс. Я дал перед всеми слово, что буду. Я всех подведу, если не приду…