Он почувствовал, что почему-то правая его ладонь обильно и липко повлажнела, превратившись в мягкий воск, и вытер её левой.
– А почему ты даёшь обещания, не спросив у родителей?
– Мама не против, – сказал Лука как можно более уверенно.
– Представляю, что там будет… Ты же помнишь, что апостол говорит про худые сообщества…
– Папа, это хорошие ребята.
– Идёт Великий пост. Завтра не просто суббота, а Лазарева суббота. Освящение верб вечером! Его-то ты и пропустишь… Потом Вербное Воскресенье. В понедельник начинается Страстная седмица. Тоже мне время для пирушек!
– Пап, но я же и завтра, и в воскресенье обязательно буду на литургии. Мне скоро восемнадцать. Что, мне никуда сходить нельзя? Одну службу нельзя пропустить?
– Блюдите убо, како опасно ходите… – вспомнил отец ещё одно апостольское изречение. Он любой разговор превращал в проповедь. – Помнишь дальше? Насколько современно! Как будто про наше время сказано! Яко дние лукави суть…
Лука почтительно слушал отца, принявшегося за своё излюбленное толкование Писания, и пытался угадать, куда тот клонит.
– Лукавые дни, – перевёл отец и так понятное, встал с дивана, снял наперсный крест через голову и прошёл к иконостасу. – И веселье лукавое… – Свернув цепь, как сверкающую змейку, положил на деревянный выступ. – Сего ради не бывайте несмысленни… И не упивайтеся вином… Разве ты несмысленный? – он расстегнул подрясник на шее и, элегантно освободившись, как от плаща, повесил на гвоздик возле стеллажа.
– Я не собираюсь упиваться, – с богословским усердием возразил сын. – Я вообще не пью.
Отец, в байковой рубахе, дырявой безрукавке и мятых штанах, вернулся на диван и сбросил тапки:
– В каком это районе?
– Недалеко. Я уточню.
– Твой друг… Как его зовут?
– Артемий, – сказал Лука, сам не понимая, скабрезно или смиренно.
– А взрослые будут?
– Конечно! – Лука даже фыркнул. – Там всё под контролем. Я буду всё время на телефоне. Поеду на часок-другой. Вернусь на такси. Пап, ну это ж наш с ребятами последний год вместе…
– Мама ужинать зовёт! – приоткрыв дверь, заглянул Тимоша, круглясь лукавой рожицей.
– Ладно, ещё обсудим, – сказал отец добродушно.
– Вы про что? – Тимоша любознательно замигал.
Отец ловко, с прозорливой меткостью въехал ногами в тапки, и все отправились на кухню.
В глубоких тарелках уже дымилось лобио. Мама наложила каждому по печёной картофелине в мундире и только что отваренных чудо-грибов. «Зимние опята» который год передавала прихожанка Катя Толмачёва (вечно Катя, хотя и старше отца Андрея), находившая их в подмосковном лесу. Как-то к Толмачёвым вместе с детьми из воскресной школы приехали Лука и Тимоша. Увязая в снегу, грибники подбирались к голым печальным стволам, ощупывая и оглядывая. Грибы, их почему-то ещё называли иноки, прятались под дряблой отмершей корой, стойкие к холодам, оранжевые и склизкие. Катя отдирала древесные латы, срезала ножом упругие цепкие сростки, но некоторые затаились так высоко, что приходилось, привязав пилу к палке, сковыривать и сшибать их из-под небес.
Катя была уверена, что именно эти витаминные грибочки необходимы батюшке в Великий пост.
Сейчас, измельчённые и потемневшие от варки, они источали тонкий аромат прели, лука и скорой весны.
Здесь же на столе дрыхли в миске крупные, разрезанные огурцы чудаковатого валокординного привкуса, засоленные старушкой-прихожанкой Марьей Андревной.
Так было всегда, сколько Лука себя помнил: их семью подкармливали добрые прихожане, которые сильно обиделись бы, откажись батюшка и матушка от гостинцев. Крышки или стенки банок с соленьями, вареньями и компотами украшали приклеенные скотчем бумажки с названием продукта, датой изготовления и именами: «р. Б. Серафима», «феяхуа протёртая с сахаром от Людмилы», «р. Б. Елена (Блинова)». Тимоша даже придумал и распевал стишок, растрогавший дарительницу с необычным именем: «Феонилла подарила нам компот на Новый год!» Артоболевским доставались пироги и пирожки, монастырские творог и сметана, а летом ягоды и овощи с огородов… Душистое подсолнечное масло с родной Кубани привозил Виктор Нищий, собиравший милостыню возле храма.
– Что сегодня у репетитора? – отец расплющил картофелину вилкой, её тёмная кожица лопнула и обвисла лохмотьями.
– Обсуждали Тютчева и Фета. Их схожесть и различия. У них у двоих любовь была несчастная. Оказывается, у Фета его муза… ну, девушка… он не мог с ней быть, но они всё время переписывались… она случайно подожгла себе платье свечой, открыла балкон, а ветер раздул, и она сгорела, – Лука надкусил огурец и сладострастно потянул едкий, отдающий сердечным лекарством сок.