Отец быстро выедал рассыпчатую картофельную мякоть из мглистого кокона кожуры.
– «Там человек сгорел», – процитировал он, кивнув.
– А я читаю, – вмешался Тимоша, – «Путешествие Гулливера». А до этого «Дон Кихота».
Лука скептически хмыкнул: он относился не всерьёз к домашнему обучению брата.
– Ну и как тебе Гулливер? – спросила мама.
– Ещё не разобрался.
– А хитроумный идальго? – спросил отец.
– Сумасшедший человек, который возомнил себя рыцарем! – воскликнул Тимоша.
– Ни про кого не надо говорить «сумасшедший», – мягко напомнила мама.
– Разве тебе его не жалко? – спросил Лука.
– Нет! – Тимоша замотал головой. – Он всех убивал!
– Правда? Что-то я такое подзабыл… – отец на мгновение настороженно прервал жевание.
– Людей, которые убрали его доспехи с колодца, чтобы напоить коней… – стал перечислять Тимоша, – человека, другого, с которым у него был поединок… Дон Кихот просто напал на него, подумав, что это тролль. Он убил члена святого братства.
– За что? – спросила мама с тревогой, как будто речь шла о чём-то реальном.
– Ни за что! Он подумал, что это разбойник.
– Н-да… – отец вздохнул. – Тот ещё романтик.
– Пастушка его ненавидела. Он всех достал. Его никто не любил.
Луке послышалось злорадство в голосе брата и стало обидно за неудачника.
– Вот поэтому его и жалко, – сказал Лука тихо.
– Он сам виноват! – Тимоша обличительно сверкнул глазами. – Ты ещё Каина пожалей!
– Значит, просишь тебя отпустить на праздник? – отец подмигнул Луке. – Матушка, слышала про такое дело?
– Ещё бы… – мать устало улыбнулась. – Я этого мальчика не знаю. Вроде раньше они не ладили.
– Кто? Кто это? – вскинулся Тимоша.
Лука умоляюще посмотрел на мать.
– Нехорошо, конечно, вместо всенощного бдения непонятно с кем непонятно где куролесить… – задумчиво сказал отец.
Лука спрятал под скатерть руки, сжавшиеся во влажные кулаки. Он ощутил тонкое жжение груди и шеи.
– Давай так… – продолжил папа, – если ты так хочешь на свою тусовку, сначала надо потрудиться. Видишь, как повалил, – он смотрел в тёмное окно, за которым летели светлые хлопья. – И с утра обещают. Придётся почистить двор. Только, чур, весь.
– Двор? – переспросил Лука. – В храме?
– Ну, не под домом же, – усмехнулся Тимоша.
– А можно с другом? – спросил Лука притворно-жалобно, в душе торжествуя победу.
– Хоть весь класс приводи.
Обычно двором занимались те же женщины, что делали уборку в храме. Лука мгновенно понял: отец, смирившись с вечеринкой, предложил первое, что взбрело ему в голову, хоть какой-то труд во искупление. Что-то вроде епитимьи.
Папины глаза скользили по кухне в неясных поисках, как будто он пытается ещё что-то придумать:
– А ты Евангелия читаешь?
– Евангелия? – Лука растерялся, но, сразу вспомнив, легко согласился: – Хорошо! Я прочитаю.
– Смотри, времени мало.
– Я прочитаю, – повторил Лука твёрдо.
Ну да, конечно, в Великий Пост положено осилить четыре Евангелия подряд, у него ни разу пока не выходило, но теперь можно и постараться.
8
Снег лежал нежно и невинно, девственной, как выражался папа, периной. Снег добавлял ещё большую старинность этому месту.
Лука был приятно взвинчен. Он думал впечатлить друга своей ловкостью, ощущая себя хозяином на храмовой территории, но, к его удивлению, тот убирал снег быстрее. Впрочем, Лука легко смирился, всё равно была неизъяснимая сладость в совмещении миров – школьного и церковного, во вживании в родной старинный пейзаж фигуры Егора и в том, как прихожане спешат на трапезу, переводя глаза с любимого поповича, поднявшего лопату, полную весеннего снега, на незнакомого паренька, усердно скребущего вокруг каменного креста. Луку веселило чувство тайны и промысла, как будто это лишь начало, и Егор, согласившись помочь, уже никуда не денется, может быть, тоже станет алтарником вместе с ним.
Они почти сразу разгорячились и покидали на лавку куртки и шапки рядом со смаковавшей просфору старушкой.
Сейчас, не поспевая за одноклассником, Лука завидовал ему белой, как этот снег, завистью:
– Ну ты даёшь!
– Я у деда, в Болшево, всё время чищу! – объяснил Егор, небрежно сплёвывая.
– Ой, только не плюйся, – попросил Лука. – Смотри.
Он подвёл его вплотную к храму, к сероватой плите на стене с вырезанными и полустёртыми письменами.
– Здесь женщина лежит, боярыня, – обвалял варежку в снегу, потёр по унылым буквам, и те, свежо побелев, стали похожи на зубы черепа, – от чумы умерла, – и Лука бегло прочитал: «Преставися раба Божия Татиана… погребена против сей таблицы». У нас тут всё в останках. До сих пор находим…