Егор выслушал молча и оробело и теперь работал чуть медленнее, осторожнее, как будто мог натолкнуться на кость кого-нибудь умершего от чумы.
– Здорово, ребзики! – со словцом из папиного лексикона подбежал Тимоша, мокро лыбясь.
– Помог бы! – присовестил его Лука.
Братик смотался в сторожку, вернулся с большой оранжевой лопатой и застучал с треском по уже чищенному месту:
– Что это за халтура?
Лука заметил идущего мимо, умильно повернув к ним голову, дьякона и попросил:
– Не позорь меня!
– Почему ничего не убрали? – Тимоша задолбил опять.
Лука замахнулся на него лопатой.
Тимоша отпрыгнул и швырнул снежок: Лука прикрылся стальным щитом.
Они начали перестрелку мокрыми, мгновенно лепившимися комками, такую привычную для них здесь, где не дозволено плевать, однако беситься, носиться, пулять снежками и валяться в снегу можно, словно храм это добродушная нянька.
Егор на них не реагировал, передвигая лопату со скрежетом.
– Мазила! Грешник! – вопил Тимоша.
Папа часто напоминал: по-гречески слово «грех» означает «мимо» (внушительно добавляя: «Мимо цели»), и Тимоша, ухватив суть, при каждой игре не только в снежки, но и, например, в футбол обзывался грешником.
Стрельба закончилась так же резко, как началась, потому что показалась процессия – тёмное на белом – отец в окружении прихожанок и с пономарём брёл в сторону дома причта.
– Стоп-игра! – крикнул Лука, которому не хотелось попадаться сейчас за озорством.
– Вот это я понимаю, настоящий послушник! – засмеялся отец Андрей, приблизившись к Егору.
Тот услышал и обернулся, нелепо пыхтя и обдавая лицо паром.
– Это мой отец… батюшка, – громко сообщил Лука, от волнения забыв представить друга.
Друг тоже смущался, не зная, что положено делать. Священник мягко расчертил холодный воздух голой рукой под улыбчивыми взглядами поклонниц и двинулся дальше к трапезной.
Ребзики опять взялись за лопаты, но минуту спустя примчалась пожилая женщина-звонарь в сером плаще и шерстяном платке и сказала, что батюшка благословил кончать работу и идти ко всем.
В трапезной на фортепьяно что-то строго-классическое отбивала Надя. Дозволенное музицирование в честь Лазаревой субботы. Ребят поместили за главный стол рядом с отцом Андреем.
– Вы у нас первый раз, молодой человек? Расскажите о себе что-нибудь, – отец Андрей направил очки на гостя, который не нашёл, что ответить, но его выручила матушка, сидевшая через стол:
– Егор много читает, любит музыку… – она не первый раз видела одноклассника сына, заходившего к ним, пока батюшка был на службе. – Вот Лука совсем музыкой не интересуется, может, вы его разовьёте. Знаете, кого играют? – она показала надкусанным гречневым блином на Надю за пианино.
Егор вслушался и покачал головой.
– Он больше по рэпчику, – провокаторски ухмыльнулся Тимоша.
Отец Андрей слегка поморщился:
– Нет, такого мы не держим. Это Рахманинов.
– А бывает и православный рэп, – лысый монах задумчиво рисовал ногтем по скатерти. – Как-нибудь включу тебе, отче.
– Уж пощади мои уши.
Егор попробовал новый заход:
– Я ещё Цоя люблю.
– Правда? – батюшка взглянул на него с интересом. – Перемен требуют наши сердца… Думал, молодёжь уже не слушает. Я когда-то даже был на его концерте.
– Да? – удивился Лука. – Ты никогда не рассказывал.
Отец благодушно улыбнулся под рассыпчатые заискивающие смешки своих чад.
Беспокоясь, что он передумает по поводу вечеринки, Лука выдавил:
– Егор, кстати, крещёный.
– Это хорошо, и молодцы, что поработали, – похвалил батюшка. – Но, как говорится, наипаче же поработаю Тебе, Господу и Богу моему… Ты бы хоть другу храм показал.
– Собираюсь, – Лука стремительно дочерпывал овощной супчик. – Поедим и зайдём.
– У меня прабабка была божественная, – вдруг объявил Егор, выпучивая глаза с видом наконец-то решившегося. – Она молитвы все знала. Людей лечила. Белая ведьма, – и он с чувством повторил явно слышанные дома слова. – Белая ведьма!..
Повисла тишина.
Егор увидел, как смотрят на него отовсюду, и поперхнулся.
Лука знал, что в храм родителей привела нечистая сила.
Родители не откровенничали о своём мирском прошлом, но их другая, былая жизнь вылезала наружу то и дело – например, мама, как бы забывшись, томно цитировала какую-нибудь папину стихотворную строку.