Встал, перекрестился и изготовился к новому броску, подавшись туловищем вперёд и пристально следя за промельками машин.
Дождавшись затемнения и затишья, побежал во весь опор.
Да! Живой! Живой!
Он обрёл берег спасения и засмеялся в голос, нелепо взмахивая руками.
Завизжали тормоза. Что-то промычал водитель, открыв пассажирскую дверь серебристой легковушки.
– Что? – спросил Лука.
– Куфа, гофорю.
– В Москву!
– Москфа больфая.
У водителя был дефект речи, и, чтобы лучше понимать, Лука, нагнувшись, заглянул в салон:
– Центр! Библиотека Ленина!
– Сколько?
– Пятьсот!
– Ты себя фидел? Ты мне фсю мачину изгадичь! – с трудом разобрал Лука.
– Тысяча! – легко предложил он.
– Лезь дафай.
Первое время водитель молчал, недовольно чмокая. Потом они разом посмотрели друг на друга, и он спросил:
– Откуфа такой фылез?
– В лесу заплутал, – Лука развёл руками.
– Ты не плутал, ты… – Лука не понял слова, произнесённого с насмешкой, но не стал переспрашивать.
Водитель вдохновенно протараторил ещё что-то неясное и довольно осклабился:
– А сто, не так, сто ли?
Под чёрной щёткой усов у него торчали криво перекрещенные передние зубы.
Узнав у Луки, сколько ему лет – скоро восемнадцать – и куда он едет – к родителям, – водитель воскликнул празднично, точно шампанская пробка вылетела изо рта: «Меня б мои убили!» Это было началом хлынувшей мутной исповеди: однажды он показал бабушке язык, и она со всей дури ударила его по этому языку ложкой (может, поэтому он так плохо говорит, подумал Лука), а в другой раз отец посадил его на кактус. За слово «козёл». «Я мелкий был, не жнал, сто это обифно, ну и обожвал кожлом». Отец спустил с него штаны и посадил голым задом прямо в кадку. «А кактус мяфкий такой, протифный… Я потом переф жеркалом фертелся, фсё колютьки фыдёргифал». Увлёкшись, водитель опять стал изъясняться предельно быстро, до полной невнятицы. Казалось, он ожесточённо жуёт свой резиновый язык, который никак не может прожевать, как ни старается. Лука вежливо кивал, понимая лишь отдельные части.
Водитель поведал, что едет из какого-то города. Лука зачем-то решил переспросить название и тут же пожалел. Тот выпалил нечто дикое, как боевой клич.
– Кимры? – спросил Лука наудачу и, тотчас поняв, что прав, ощутил облегчение, как участник «Поля чудес», угадавший слово.
– Куфа ефем-то? – водитель ритмично тёр усы.
– Староваганьковский переулок, – сказал Лука как можно спокойнее и разборчивее.
– На кладбисе, сто ли? А гофорил: ф библиотеку. На, показыфай! – руля левой, водитель залез правой в бардачок и извлёк оттуда толстый бумажный квадрат, сложенный много раз.
Лука нажал кнопку света и развернул мятую дорожную карту. Места сгибов бледнели пушком или были прорваны.
Недоумённо прочитал:
– Улица Горького… Площадь Дзержинского…
– Ещё софетская! – хвастливо пояснил водитель. – Не фыбрасыфать же…
Лука начал исследовать знакомые ручейки улиц, петляя взглядом в поисках заветного переулка.
– Слушайте, в мобильнике же можно навигатор загрузить, – сообразил он.
– Жагружи!
– У меня нет, – признался Лука.
– А мой фот какой, – водитель полез во внутренний карман кожанки и победоносно потряс маленькой, как игрушечная машинка, «нокией».
– Ой, а можно позвонить? – попросил Лука.
– Деньди консились.
Лука не поверил, конечно, но не знал, что надо сказать. Он не сказал ничего.
Лука ехал в храм, план его был прост: оттуда набрать родителей и их успокоить, максимально привести себя в порядок и заночевать в доме причта.
Когда попали в Москву, оказалось: водитель не соображает, куда ехать, и Луке, против воли продолжавшему игру-угадайку, пришлось то удачно, то невпопад называть и воображать маршруты по старым руслам топонимики другого века.
Кружили, пропускали повороты, возвращались…
– Сам не москфись? – спросил усатый с каким-то заискрившим злорадством.
– Почему, москвич.
– Не похозе.
И он несколько раз повторил, причмокивая: «Нет, не москфись».
Машину прогревала печка, Лука чувствовал, как стягивает кожу на руках, щеках, щиколотке. Человек рядом странно усыплял своей сердитой монотонной колыбельной, Лука отвлекался от пути, скользил по заоконному миру пустым взглядом, тоскуя, что ни за что никуда не добраться, не вырваться из заколдованных сияющих пустых улиц, а ночное время расширяется, как чёрная пропасть, безнадёжно отдаляя родных, потом спохватывался на окрик-мык, тычок локтем, резкий выверт руля и принимался растерянно шуршать изношенной картой, разглядывая артерии, вены и жилки чужой для него советской столицы.