– «Упал», милый, а не «навернулся».
– Гари, какая шутиха самая большая?
– М-80. А еще красная петарда.
– Вот бы раздобыть М-80, запихать в твою тюрьму и подорвать, а?
– Дружок, я не вижу, чтобы ты ел свою порцию, – сделал замечание Альфред.
Чиппер предался мечтам. Ужин перестал быть для него реальностью.
– Или семь М-80, – размахнулся он, – и подорвать все сразу или по очереди, здорово, а?
– Я бы поставил заряд в каждый угол и дополнительный запал, – подхватил Гари. – Соединил все заряды между собой и подорвал одновременно. Так лучше всего, верно, папа? Распределить заряды и поставить дополнительный запал, да, папа?
– Семь тысяч сто миллионов М-80! – крикнул Чиппер. – Бабах! Бабах! Бум!
– Чиппер, – умело переключила сына Инид, – расскажи папе, куда мы все вместе собираемся на той неделе.
– Стая идет в Музей транспорта, и я тоже пойду, – отрапортовал Чиппер.
– Инид! – скривился Альфред. – Зачем их туда вести?
– Беа сказала, детям будет там интересно.
Альфред недовольно покачал головой:
– Можно подумать, Беа Мейснер разбирается в поездах!
– Полезное мероприятие, – не сдавалась Инид. – Мальчики смогут посидеть в настоящем паровозе.
– Ничего у них нет, кроме дряхлого «Могаука» с «Нью-Йорк-Сентрал». И это отнюдь не раритет, а просто металлолом. Если мальчики хотят посмотреть настоящую железную дорогу…
– Поместить в электрический стул батарею и два электрода, – уточнил Гари.
– М-80!
– Нет, Чиппер, нужно включить ток, ток убьет приговоренного.
– А ток – это что?
– Ток появляется, если сунуть в лимон электроды из цинка и меди и соединить их.
О, этот прокисший мир! По утрам, глядя в зеркало, Альфред удивлялся, как молодо он выглядит. Иногда он заранее примерял к своему лицу гримасу страдающего геморроем учителя, угрюмую складку рта, свойственную жертвам артрита, но физически он все еще переживал пору расцвета, пору брожения, окисления жизни.
И есть еще радости – десерт, например. Ореховый пирог. Коричневая яблочная шарлотка. Хоть немного сладости в этом мире.
– Два локомотива и тормозной вагон! – настаивала Инид.
Реальность и истина остались в меньшинстве, мир стремится к своей погибели. Романтики вроде Инид не способны отличить подделку от подлинной вещи, низкокачественный, кое-как укомплектованный, рассчитанный на легкую прибыль «музей» от настоящей, честной железной дороги. Ему стало тошно.
– Нужно быть по меньшей мере Рыбой.
– Мальчики так этого ждут.
– Я бы мог стать Рыбой.
«Могаук», украшение нового музея, представлял собой как раз такой «романтический» символ. Железные дороги людям, видите ли, не угодили: променяли-де романтический паровоз на дизель. Люди ни хрена не смыслят в железных дорогах. Дизельный локомотив подвижнее, эффективнее, дешевле в эксплуатации. Люди ждут от железной дороги романтики, а потом возмущаются, если поезд едет слишком медленно. Таковы они все. Глупцы!
(Шопенгауэр: «Одно из худших проклятий нашей тюрьмы – сокамерники».)
Но ведь и сам Альфред скорбел об отошедшем в прошлое паровозе. Прекрасный железный конь! А музей, выставив «Могаук» на всеобщее обозрение, приглашает досужих зевак «смотреть на жизнь проще», сплясать на его могиле. Нечего горожанам рассуждать о железных конях! Разве они знали железного коня так близко, как Альфред? Разве влюбились в него раз и навсегда в глухом северо-западном уголке Канзаса, где рельсы были единственной связью с миром? И создатели музея, и посетители заслуживают презрения, потому что ничегошеньки не знают.
– Модель железной дороги занимает целый зал! – строптиво продолжала Инид.
И эти треклятые модели, треклятые хобби! Жена прекрасно знала, как он относится к дилетантам-коллекционерам, к их бессмысленным, не соответствующим реальности моделям.
– Целый зал? – недоверчиво переспросил Гари. – Большой?
– А здорово было бы поместить М-80 на… э… на… на модель железнодорожного моста? Бабах! Бум! Бум!
– Чиппер, ну-ка, принимайся за ужин. Живо! – распорядился Альфред.
– Большой-пребольшой, – отозвалась Инид. – Эта модель намного-намного-намного больше той, какую подарил тебе папа.
– Живо! – повторил Альфред. – Слышишь? Живо!
Две стороны квадратного стола счастливы, две несчастны. Гари рассказывает бессодержательную и веселую историю про одноклассника, у которого три белых кролика, а Чиппер и Альфред, две мрачные фигуры, сидят, уставившись в свои тарелки. Инид сбегала на кухню и принесла еще брюквы.
– Знаю, кто хочет добавки, и спрашивать не надо! – заявляет она, вернувшись.
Альфред бросает на жену предостерегающий взгляд. Ради мальчиков они условились никогда не упоминать о его отвращении к овощам и некоторым сортам мяса.
– Я возьму еще! – вызывается Гари.
У Чиппера ком стоит в горле, отчаяние перехватывает глотку, он ничего не может проглотить. Но при виде брата, радостно поглощающего вторую порцию ужасного ужина, начинает злиться на себя, ведь и он мог бы с такой же быстротой избавиться от ужина, покончить с неприятными обязанностями и вновь обрести свободу! Он даже берет вилку, подцепляет немного брюквенного пюре и подносит ко рту. Но брюква пахнет гнилыми зубами, она уже остыла, сделалась и внешне, и на ощупь как мокрое собачье дерьмо на улице в сырое утро. Кишки сводит, все тело передергивается, он с трудом подавляет рвотный позыв.
– Люблю брюкву! – Гари словно ничего не замечает.
– Я бы могла питаться одними овощами, – подхватывает Инид.
– Молока! – стонет Чиппер, задыхаясь.
– Ты просто зажми нос и жуй, если тебе не по вкусу, – советует Гари.
Альфред порциями отправляет еду в рот, быстро жует и механически глотает, повторяя про себя, что бывало и хуже.
– Чип, – предлагает он сыну. – Съешь понемногу от всего. Иначе не выйдешь из-за стола.
– Я хочу еще молока!
– Сперва доешь ужин. Ты понял?
– Молока!
– А можно ему нос зажать? – вступается Гари.
– Молока, пожалуйста!
– Ну все, хватит! – говорит Альфред.
Чиппер смолкает. Обводит взглядом тарелку, снова и снова, но он был непредусмотрителен, не оставил на тарелке ничего, кроме гадости. Поднеся стакан к губам, Чип пропускает в рот малюсенькую капельку молока, высовывая ей навстречу язык.
– Поставь стакан, Чип!
– Или пусть зажмет нос, но за это съест по два куска.
– Телефон. Гари, подойди!
– Что на десерт? – спросил Чиппер.
– У меня припасен прекрасный свежий ананас.
– Бога ради, Инид!
– Что такое? – Она замигала, не то вправду наивно, не то притворяясь наивной.
– Можно дать ему хотя бы пирожное или эскимо, если он доест ужин?
– Сладкий-пресладкий ананас. Прямо тает во рту.
– Папа, это мистер Мейснер.
Альфред наклонился над тарелкой Чиппера и одним движением вилки сгреб всю брюкву, оставив лишь самую малость. Он любил мальчика, а потому отправил холодное, ядовитое месиво себе в рот и, содрогнувшись, протолкнул в пищевод.
– Съешь, что осталось, – распорядился он, – возьми кусочек печенки – и получишь десерт. – Он поднялся из-за стола. – Если понадобится, я сам куплю десерт.
По дороге на кухню он едва не столкнулся с Инид. Она вздрогнула и отступила.
– Да! – буркнул Ал в трубку.
По проводам до него донеслась суета, влажное тепло, пушистый уют дома Мейснеров.
– Ал, – заговорил Чак, – я тут заглянул в газету, насчет акций «Эри-Белт»… Пять и пять восьмых – очень уж низкий курс. Ты уверен насчет планов «Мидленд-Пасифик»?
– Я возвращался из Кливленда вместе с мистером Решгоглом. Он сказал, что совет директоров ждет лишь моего доклада о состоянии путей и сооружений. Доклад я представлю в понедельник.
– Никто из ваших словечка об этом не проронил.
– Чак, я не могу рекомендовать никаких решений. Ты совершенно прав, остаются еще вопросы.
– Ал, Ал! – перебил Чак. – Все мы знаем, как ты щепетилен, и очень это ценим, поверь. Извини, что оторвал тебя от ужина.
Альфред повесил трубку, ощущая острую ненависть к Чаку. Так он мог бы ненавидеть девицу, с которой позволил себе согрешить. Чак – банкир, он процветает. Если уж расставаться с невинностью, то ради кого-то достойного, не ради приятеля-соседа. Но кто вообще может быть достоин? Он словно вымазал руки в дерьме.