Мальчики-ровесники хотели чего-то и сами не знали, чего именно. Их желание – приблизительно, неопределенно. Задача Дениз, незавидная ее роль на многих свиданиях сводилась к тому, чтобы помочь им отчетливее понять, чего же им надо, расстегнуть блузку, дать намек, воплотить, так сказать, их довольно туманные идеи.
Дон Армор хотел ее конкретно, каждый дюйм ее тела пробуждал в нем вожделение. Собственное тело отнюдь не казалось Дениз даром, но сейчас, когда оно стало желанным, когда она могла вообразить себя Доном Армором на коленях перед самой собой, жаждущей ту или иную часть себя, – она готова была простить себя за то, что обладает телом. У нее имелось то, чего искал этот мужчина. Без суеты, спокойно, он находил в ней все и всему отдавал должное.
Она расстегнула лифчик; Дон склонил голову и закрыл глаза.
– Ты что?
– Умереть можно, до чего ты хороша!
Да, это ей тоже понравилось.
Она взяла его его в руки – это прикосновение Дениз, юная повариха, будет вспоминать несколько лет спустя, впервые готовя трюфели, гусиную печенку, икру «в мешочке».
На восемнадцатилетие друзья-театралы подарили ей Библию с «дуплом» внутри, где были припрятаны фляжечка виски «Сиграм» и три презерватива карамельного цвета. Теперь они пригодились.
Голова Дона нависала над ней, словно львиная башка, словно карнавальная маска из тыквы. В момент кульминации он взревел, потом череда вздохов, один за другим, без перерыва: «О!о!о!о!» Ничего подобного она в жизни не слышала.
Было много крови, прямо пропорционально испытанной боли и обратно пропорционально удовольствию, скорее вымышленному, «головному».
В темноте, поспешно обтираясь грязным полотенцем, прихваченным из бельевой корзины в коридоре, Дениз поздравила себя с тем, что успела до отъезда в колледж избавиться от девственности.
Но присутствие крупного, перемазанного кровью мужчины в ее постели совсем не радовало. Кровать была узенькая, Дениз спала на ней с детства, а сейчас она очень устала. Вот почему она, как дура, стояла посреди комнаты, завернувшись в полотенце, да еще и расплакалась.
Дениз почувствовала благодарность, когда Дон Армор встал, обнял ее и не попрекнул за то, что она ведет себя, как девчонка. Он уложил ее в постель, нашел пижамную рубашку, помог ей одеться. Опустившись на колени возле кровати, Дон Армор поглаживал ее по голове – должно быть, так он утешает своих дочек, невольно подумалось ей. Он гладил ее волосы, пока Дениз не задремала, а тогда принялся ласкать совсем другие части ее тела, которых вряд ли касался у своих дочек. Дениз старалась не просыпаться, но Дон становился настойчивее, уже не гладил, а почти царапал. Каждое прикосновение вызывало боль либо щекотку, но, когда Дениз осмелилась протестующе заскулить, мужские руки надавили ей на затылок – небывалое ощущение, – подталкивая голову вниз.
К счастью, закончив свое дело, Дон не пожелал остаться на ночь. Когда он вышел из комнаты, она осталась лежать тихо-тихо, прислушиваясь, что он там делает, куда идет. Наконец – к тому времени она снова задремала – Дениз услышала щелчок замка и гудение его большой машины.
Дениз проспала до полудня и как раз принимала душ в ванной на первом этаже, пытаясь осмыслить, что же она натворила, когда дверь дома снова распахнулась и послышались голоса.
Она лихорадочно сполоснула волосы, обтерлась и выскочила из душа. Отец прилег в гостиной отдохнуть. Мать стояла у кухонной раковины, отмывая герметичную корзину для пикника.
– Дениз, ты даже не притронулась к обеду, который я тебе оставила, – попрекнула Инид. – Ни крошечки не съела.
– Я думала, вы только завтра приедете.
– Озеро Фон-дю-Лак не оправдало наших ожиданий, – объявила Инид. – Не знаю, что себе думали Дейл и Хони. Ну ничего интересного!
У подножия лестницы валялись две дорожные сумки. Дениз перепрыгнула через них, помчалась в свою спальню – из коридора нетрудно было разглядеть упаковки от презервативов и окровавленное белье – и захлопнула за собой дверь.
Лето было загублено. И дома, и на работе Дениз чувствовала себя совершенно одинокой. Окровавленную простыню и полотенце она спрятала в шкаф и не знала, как от них избавиться. Инид отличалась сверхбдительностью, и у нее хватало в мозгу праздных синапсов, чтобы помнить, когда у дочери должны быть месячные. Когда подходящий момент наступит – ждать оставалось еще две недели, – можно будет использовать этот предлог и попросить прощения за испорченные вещи. Однако свободных клеточек мозга хватало Инид и для того, чтобы пересчитывать постельное белье.
– Куда подевалось одно из хороших банных полотенец с вензелем?
– Ох, черт, я оставила его в бассейне.
– Дениз, с какой стати ты берешь хорошее банное полотенце с вензелем, когда в доме полно простых?! И именно его ухитрилась забыть! Ты звонила в бассейн?
– Я сходила туда и поискала.
– Это очень дорогое полотенце!
Дениз никогда не допускала подобных промахов, и ей легче было бы терпеть незаслуженные попреки, если бы их ценой она купила большее удовольствие, если бы могла пойти к Дону, посмеяться с ним вместе, найти утешение в его объятиях. Но она не любила Дона, и он не любил ее.
Теперь и дружелюбие чертежников казалось подозрительным: скорее всего, у них тоже секс на уме. Дон Армор избегал встречаться с Дениз глазами – то ли стыдился, то ли боялся разоблачения. Он отупел от обиды на Ротов, от злости на всех окружающих. На работе Дениз оставалось только работать, но теперь рутина превратилась в непосильное бремя, сделалась ненавистной. К концу дня лицо и горло болели от сдерживаемых слез и от чересчур интенсивной работы, с которой мог справиться только тот, кому такой труд в радость.
Вот что бывает, когда поддаешься порыву, твердила про себя Дениз. Надо же, потратила меньше двух часов на обдумывание такого решения! Ей, видите ли, понравились его глаза и губы, она решила, что за ней должок, – вот и все доводы. Представился грязный соблазн (избавиться от девственности сегодня же!), и уж она не упустила своего шанса.
Гордость мешала Дениз признаться себе, а тем более Дону Армору, что он был ей вовсе не нужен. Она была слишком неопытна и не понимала, что вправе сказать: «Извини, ошибочка вышла». Нет, она обязана предоставить ему все, чего он пожелает. Коли затеяла роман, будь любезна, не рви сразу.
Упорство дорого ей обошлось. В ту первую неделю, пока она собиралась с духом, чтобы предложить Дону Армору новую встречу в пятницу, у нее даже горло разболелось. Но Дениз была настоящей спортсменкой. Три пятницы подряд она встречалась с любовником (родители думали, что отправляют ее на свидание с Кенни Крейкмейером). Дон Армор сводил ее на ужин в ресторанчик в торговом центре, а оттуда повез в свой хлипкий домишко в захолустном пригороде – одном из полусотни городишек, которые поглотил разраставшийся во все стороны Сент-Джуд. Дом ошарашил Дениз, поверг в ужас. В ее пригороде не было домов с такими низкими потолками, с такой дешевой отделкой, с дверями, которые оказались слишком легкими и оттого не захлопывались, с подоконниками и оконными рамами из пластика. Чтобы умиротворить любовника и отвлечь его от той темы («твоя жизнь против моей»), которая отнюдь не доставляла Дениз удовольствия, а также чтобы заполнить часы свидания и избавиться от взаимной неловкоста, Дениз уложила Дона на раскладушку в заваленном старьем подвале и применила присущий ей перфекционизм к освоению совершенно нового для нее искусства.
Дон Армор так и не рассказал, к какой отговорке прибег, чтобы не ездить на выходные к семье в Индиану. Сама Дениз не решалась спрашивать его о жене.
Пришлось выслушать от матери очередную порцию замечаний: как это она сразу же не замочила окровавленную простыню в холодной воде. Еще одна ошибка, на которую Дениз была органически не способна.