– Дениз, ты даже не притронулась к обеду, который я тебе оставила, – попрекнула Инид. – Ни крошечки не съела.
– Я думала, вы только завтра приедете.
– Озеро Фон-дю-Лак не оправдало наших ожиданий, – объявила Инид. – Не знаю, что себе думали Дейл и Хони. Ну ничего интересного!
У подножия лестницы валялись две дорожные сумки. Дениз перепрыгнула через них, помчалась в свою спальню – из коридора нетрудно было разглядеть упаковки от презервативов и окровавленное белье – и захлопнула за собой дверь.
Лето было загублено. И дома, и на работе Дениз чувствовала себя совершенно одинокой. Окровавленную простыню и полотенце она спрятала в шкаф и не знала, как от них избавиться. Инид отличалась сверхбдительностью, и у нее хватало в мозгу праздных синапсов, чтобы помнить, когда у дочери должны быть месячные. Когда подходящий момент наступит – ждать оставалось еще две недели, – можно будет использовать этот предлог и попросить прощения за испорченные вещи. Однако свободных клеточек мозга хватало Инид и для того, чтобы пересчитывать постельное белье.
– Куда подевалось одно из хороших банных полотенец с вензелем?
– Ох, черт, я оставила его в бассейне.
– Дениз, с какой стати ты берешь хорошее банное полотенце с вензелем, когда в доме полно простых?! И именно его ухитрилась забыть! Ты звонила в бассейн?
– Я сходила туда и поискала.
– Это очень дорогое полотенце!
Дениз никогда не допускала подобных промахов, и ей легче было бы терпеть незаслуженные попреки, если бы их ценой она купила большее удовольствие, если бы могла пойти к Дону, посмеяться с ним вместе, найти утешение в его объятиях. Но она не любила Дона, и он не любил ее.
Теперь и дружелюбие чертежников казалось подозрительным: скорее всего, у них тоже секс на уме. Дон Армор избегал встречаться с Дениз глазами – то ли стыдился, то ли боялся разоблачения. Он отупел от обиды на Ротов, от злости на всех окружающих. На работе Дениз оставалось только работать, но теперь рутина превратилась в непосильное бремя, сделалась ненавистной. К концу дня лицо и горло болели от сдерживаемых слез и от чересчур интенсивной работы, с которой мог справиться только тот, кому такой труд в радость.
Вот что бывает, когда поддаешься порыву, твердила про себя Дениз. Надо же, потратила меньше двух часов на обдумывание такого решения! Ей, видите ли, понравились его глаза и губы, она решила, что за ней должок, – вот и все доводы. Представился грязный соблазн (избавиться от девственности сегодня же!), и уж она не упустила своего шанса.
Гордость мешала Дениз признаться себе, а тем более Дону Армору, что он был ей вовсе не нужен. Она была слишком неопытна и не понимала, что вправе сказать: «Извини, ошибочка вышла». Нет, она обязана предоставить ему все, чего он пожелает. Коли затеяла роман, будь любезна, не рви сразу.
Упорство дорого ей обошлось. В ту первую неделю, пока она собиралась с духом, чтобы предложить Дону Армору новую встречу в пятницу, у нее даже горло разболелось. Но Дениз была настоящей спортсменкой. Три пятницы подряд она встречалась с любовником (родители думали, что отправляют ее на свидание с Кенни Крейкмейером). Дон Армор сводил ее на ужин в ресторанчик в торговом центре, а оттуда повез в свой хлипкий домишко в захолустном пригороде – одном из полусотни городишек, которые поглотил разраставшийся во все стороны Сент-Джуд. Дом ошарашил Дениз, поверг в ужас. В ее пригороде не было домов с такими низкими потолками, с такой дешевой отделкой, с дверями, которые оказались слишком легкими и оттого не захлопывались, с подоконниками и оконными рамами из пластика. Чтобы умиротворить любовника и отвлечь его от той темы («твоя жизнь против моей»), которая отнюдь не доставляла Дениз удовольствия, а также чтобы заполнить часы свидания и избавиться от взаимной неловкоста, Дениз уложила Дона на раскладушку в заваленном старьем подвале и применила присущий ей перфекционизм к освоению совершенно нового для нее искусства.
Дон Армор так и не рассказал, к какой отговорке прибег, чтобы не ездить на выходные к семье в Индиану. Сама Дениз не решалась спрашивать его о жене.
Пришлось выслушать от матери очередную порцию замечаний: как это она сразу же не замочила окровавленную простыню в холодной воде. Еще одна ошибка, на которую Дениз была органически не способна.
В первую пятницу августа, едва у Дона Армора начался двухнедельный отпуск, они с Дениз прокрались обратно в офис и заперлись в архиве. Она поцеловала Дона, положила его ладони себе на грудь, даже показала, что должны делать его пальцы, но руки мужчины сместились к ее плечам, он заставил девушку опуститься на колени.
Его сперма забила ей носовые пазухи.
– Простудилась, что ли? – спросил отец несколько минут спустя, когда автомобиль выезжал за городскую черту.
Дома Инид сообщила дочери, что Генри Дузинберр («твой друг») умер в больнице Сент-Люк в ночь на четверг.
Чувство вины стало бы еще острее, если бы в прошлое воскресенье Дениз не улучила минутку забежать к Дузинберру. Она застала его в пароксизме негодования на соседского младенца. «Мало того что у меня нет белых кровяных телец, – ворчал он, – так они не могут даже свои чертовы окна закрыть! Ну и легкие у этого младенца! Наверное, они им гордятся, как те мотогонщики, которые нарочно снимают глушитель. Какое-то первобытное, нелепое доказательство своей мужественности!» Череп и кости Дузинберра явственнее прежнего проступали под кожей. Он толковал о стоимости почтовой пересылки бандероли весом в три унции, потом рассказал Дениз путаную и неточную историю своей краткой помолвки с «окторонкой». («Если меня смутило, что она белая лишь на семь восьмых, представляешь, как ее ошарашило, что я – лишь на одну восьмую гетеросексуал».) Потом вспомнил, что всю жизнь отстаивал преимущества пятидесятиваттных лампочек («шестьдесят – чересчур ярко, сорок – темновато»). Годами этот человек носил в себе смерть и не давал ей воли, крепко держась за банальность бытия. Он и сейчас выжимал из себя озорной смешок, но в конце концов и банальность оказалась столь же ненадежной опорой, как все прочие. Когда Дениз поцеловала его на прощание, он как бы почти не узнавал ее. Улыбнулся, потупив глаза, словно больное дитя, чья красота вызывает восхищение, а трагедия – невольное участие.
С Доном Армором она больше не встречалась.
В понедельник 6 августа, проторговавшись все лето, Хиллард и Чанси Рот подписали соглашение с главными профсоюзами железнодорожных рабочих. Профсоюзы пошли на существенные уступки в обмен на обещанный им новый стиль управления: не столь патерналистский, более современный. Таким образом Роты, предлагавшие «Мидленд-Пасифик» по 26 долларов за акцию, могли в ближайшие годы сэкономить 200 миллионов. Совет директоров «Мидленд-Пасифик» оттянул официальное голосование еще на две недели, но исход был ясен. Посреди воцарившегося хаоса из центрального офиса залетело письмо: с 17 августа (пятница) все летние работники считаются уволенными.
Поскольку в чертежном отделе не было женщин (кроме самой Дениз), ее коллеги уговорили секретаршу инженера по сигнализации испечь прощальный торт. Его разрезали в последний день, ближе к вечеру.
– Мы таки добились своего, – заявил Ламар, жуя свой кусок. – Наконец-то ты сделала перерыв на полдник!
Ларедо Боб утирал глаза носовым платком размером с наволочку.
В тот вечер в машине Альфред сделал дочери комплимент:
– Сэм Бейерляйн сказал, что такого работника он еще не видывал!
Дениз промолчала.
– Ты произвела глубокое впечатление на этих ребят. Показала им, как девушки могут справляться с работой. Я не говорил тебе заранее, но они не очень-то хотели получить в качестве сезонного помощника девушку, так мне показалось. Боялись, что выйдет много болтовни и мало дела.
Отцовская похвала была приятна, но Дениз не могла принять его ласку как не могла принять расположение всех коллег, кроме Дона Армора. Теперь это как-то касалось ее тела, как-то затрагивало его, и тело протестовало.
«О Дениз, ты зачем это сделала?»
– В общем, теперь ты знакома с настоящей взрослой жизнью, – подытожил отец.
Пока Дениз не перебралась в Филадельфию, ей казалось, что будет здорово учиться поблизости от Гари и Кэролайн. Большой дом на Семинол-стрит не знал семейных свар; Кэролайн (она была так красива, что у Дениз перехватывало дыхание, когда она с ней заговаривала) аргументированно убеждала золовку, что у той есть все основания возмущаться матерью. Но уже к концу первого семестра Дениз подсчитала, что на три послания, оставленные Гари на ее автоответчике, она отвечает одним звонком. (Один-единственный раз она услышала на автоответчике голос Дона Армора и ему тоже не ответила.) Дениз многократно отказывалась от приглашений на обед (Гари предлагал заехать за ней в общежитие и потом привезти обратно), отговариваясь большим количеством заданий, а сама вместо учебы усаживалась с Джулией Врейс перед телевизором. Порочный круг вины: совесть мучила Дениз из-за того, что она лжет Гари, еще больше – из-за того, как она запустила учебу, и уж совсем нестерпимо – из-за того, что она отвлекает от занятий Джулию. Дениз могла, если надо, трудиться ночь напролет, но Джулия после десяти вечера выпадала в осадок. Девушка без руля и без ветрил. Она даже не могла объяснить, почему в осеннем семестре записалась на начальный курс итальянского и русского, историю восточных религий и теорию музыки. Дениз она попрекала тем, что кто-то, дескать, помог ей сбалансировать академический курс: английский, история, философия и биология.