Некоторое время они так и стояли. Давид говорил — негромко, ровно, будто боялся спугнуть её хрупкое равновесие. Что убийцу найдут. Что это лишь вопрос времени и ресурсов. Что, возможно, позже ей стоит поговорить с психологом — не потому что с ней что-то не так, а потому что через такое не проходят без последствий. Он говорил ещё что-то, но слова текли мимо.
Ванесса не реагировала. Не кивала, не отвечала, не отстранялась. Казалось, она вообще его не слышит. Внутри было пусто, гулко, словно после взрыва.
И вдруг сквозь эту пустоту пробилась одна мысль. Настойчивая. Почти болезненная. Он не спросил. Ни разу. Не спросил, убила ли она Каина. Не спросил, что именно произошло в аудитории. Не спросил, почему она была там одна, что видела, что чувствовала. Ничего. Он вёл себя так, будто вопроса в принципе не существовало. Будто её вина даже не рассматривалась как вариант.
Эта мысль заставила её медленно отстраниться. Ванесса подняла голову и впервые за всё это время посмотрела Давиду прямо в глаза — внимательно, будто проверяя реальность.
— Я не убивала его, — сказала она негромко.
Фраза прозвучала тихо, но для неё самой она была почти криком. Почему-то было важно произнести это вслух. Зафиксировать. Убедиться, что это правда не только в её голове. Давид не выглядел удивлённым. Ни тени сомнения, ни паузы.
— Я знаю, — ответил он спокойно.
Слишком спокойно. Так, будто говорил очевидную вещь.
— Ты даже не спросил… — вырвалось у неё, почти растерянно.
Он чуть наклонился ближе, понизив голос.
— Мне не нужно было спрашивать. — Он смотрел прямо, уверенно. — И даже если бы ты была виновна… — он сделал короткую паузу, — я всё равно был бы на твоей стороне. Я бы тебя не бросил.
Эти слова ударили неожиданно. Не как обещание — как констатация факта.
Давид легко, почти невесомо чмокнул её в макушку, жест был удивительно простой, домашний, лишённый всякой показной силы.
— Тебя подставили, Ванесса. Очень аккуратно, ювелирно. — В его голосе впервые за всё время прорезалась холодная, опасная нота. — И я выясню, кто это сделал. Поверь, он об этом пожалеет.
Ванесса снова уткнулась лбом ему в грудь. На этот раз — не от бессилия. Просто потому, что держаться самой больше не получалось.
Давид ещё раз мягко сжал её плечи, чуть наклонился, чтобы она услышала.
— Тебе сейчас нужно простое, — сказал он спокойно, почти буднично. — Душ. Еда. Сон. Всё остальное подождёт.
Ванесса молча кивнула. Слова будто падали куда-то вглубь, с задержкой. Она развернулась и медленно пошла к лестнице, держась за перила. Ноги были ватные, тело слушалось плохо, как после долгой болезни или сильного удара. Давид не пошёл за ней — и это было правильно. Сейчас ей нужно было остаться одной.
В своей комнате она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной на секунду, будто проверяя, что мир за стеной действительно остался снаружи. Потом механически скинула одежду — куртку, джинсы, всё на пол, не глядя. Зашла в ванную, включила душ и сразу выкрутила горячую воду до предела.
Стеклянные дверцы кабины захлопнулись, и шум воды отрезал её от всего. И только тогда её накрыло. Тело начало дрожать резко, неконтролируемо, будто она провалилась в ледяную воду, хотя кожа горела от жара. Ванесса медленно сползла вдоль стены, села прямо на холодный кафель, подтянув колени к груди. Вода хлестала по плечам, по спине, по волосам, но она почти не чувствовала её.
Пришло осознание. Запоздалое. Жестокое. Что могло бы быть. Что уже почти случилось. Что её жизнь могла закончиться не в аудитории, а в тёмной камере, за закрытой дверью, без свидетелей, без права на крик. Эта мысль ударила сильнее всего. Горло сжалось, но звука не было. Слёзы текли сами — горячие, жгучие, будто вымывали не глаза, а что-то глубже. Они скатывались по щекам, смешивались с водой и исчезали, но внутри оставляли выжженные борозды.
Ванесса закрыла лицо ладонями, уткнулась лбом в колени. Она не рыдала навзрыд — просто тихо, беззвучно тряслась, будто боялась даже своего собственного плача. Казалось, если дать волю звуку, она рассыплется окончательно.
Мысли путались. Отец. Мать. Каин. Университет. Камера. Руки на запястьях. Щелчок ремня.
И вдруг — образ Давида. Его голос. Спокойный. Уверенный. Тот самый момент, когда он сказал: «Я знаю» — и ни на секунду не усомнился. Это не спасло боль. Но не дало ей утонуть.