Давид затянулся, медленно, до жжения в легких, и нажал на «принять».
— Да?
Голос в трубке был искусственный, металлический, с явной обработкой. Без эмоций. Без интонаций.
— Мы хотим выкуп.
Давид откинулся в кресле, будто разговор шел о рядовой сделке.
— Деньги — не проблема, — произнес он ровно. — Назови сумму. Я переведу хоть сейчас.
Пауза.
— Но прежде я хочу знать, в каком она состоянии. Она должна быть жива.
— Она жива, — ответил голос после короткой задержки. — И если ты будешь сотрудничать — такой и останется.
— Этого недостаточно, — спокойно парировал Давид. — Ты просишь слишком много, чтобы я верил тебе на слово.
Несколько секунд тишины. Потом:
— Я пришлю подтверждение.
Смартфон в руке Давида завибрировал. Фобос и Деймос замерли. Давид опустил взгляд. Фотография. Ванесса. Бледная, с потухшими глазами, в неестественной позе. На животе — следы повреждений, кожа содрана неровно, как после грубого удара или ожога. Непонятно: пытали или она сама так упала. Но боль была очевидна даже через экран. Что-то внутри Давида щелкнуло. Не сломалось — наоборот, стало ледяным и цельным.
Он поднял взгляд и вернулся к разговору.
— Это не доказательство того, что она жива сейчас, — сказал он холодно. — Это доказательство того, что ты хочешь, чтобы я злился.
Голос в трубке хмыкнул.
— У тебя есть двадцать четыре часа. Переведешь деньги — получишь инструкции, где и когда забрать девчонку.
Пауза, намеренно затянутая.
— Советую не тянуть. Иначе можешь опоздать.
Связь оборвалась. В комнате повисла гробовая тишина. Деймос медленно поднял взгляд от экрана, переглянувшись с Фобосом.
— Есть координаты, — сказал он тихо. — И точка выхода сигнала. Горная зона. Частный сектор.
Давид медленно потушил сигарету, вдавив ее в пепельницу так, будто давил чью-то шею.
— Деньги они получат, — произнес он ровно. — Но Ванессу мы заберем раньше. Возможно, даже не придётся играть в выкуп.
Он поднялся.
— Живую.
Пауза.
— А дальше…
Улыбка у него была спокойная. Слишком спокойная для человека готового убивать.
Моторы взревели почти одновременно — коротко, зло, как стая, сорвавшаяся с цепи. Люди Дзержинского прыгали по машинам без суеты, отработанно, каждый знал свое место. Черные внедорожники выстраивались в поток, фары резали предрассветную темноту, и колонна рванула вперед.
В голове Давида все еще звучал голос наемника из «совятника». Глухой, уставший, сломанный.
— Убивать не приказывали… только напугать. Вывезти. Куда — не сказали. Заказчика не знаем. Деньги… денег дали много.
Слишком много, чтобы не понимать: заказчик был серьезен. И слишком осторожен, чтобы светиться. Давид сидел за рулем, сжав пальцы так, что побелели костяшки. Дорога летела навстречу, километры исчезали, но внутри время тянулось вязко, мучительно. Он просчитывал варианты, маршруты, вероятности. Ванессу не стали бы долго держать под охраной. Не тот формат. Запугать, сломать, показать, что она — уязвима. Он почти видел это: временное убежище, спешка, нервные руки.
— Успеем, — бросил он, больше себе, чем остальным.
Фобос молчал, уткнувшись в планшет, отслеживая сигналы, камеры, обрывки данных. И вдруг он резко вздрогнул, будто его ударили током.
— Давид… — голос его был непривычно глухим. — Глянь сюда.
Давид бросил короткий взгляд — и этот взгляд разорвал реальность. На экране — студия новостей. Спокойное лицо ведущей, нейтральный тон, привычная телевизионная бездушность.
— …на одном из горнолыжных курортов обнаружено тело молодой женщины. По предварительным данным, речь идет о жестоком убийстве. Личность погибшей пока не установлена, подробности выясняются…
Кадр сменился. Размытое видео, носилки, белая простыня, край темных волос, знакомый до боли изгиб плеча. Этого хватило. Давид смотрел, не моргая. Мир вокруг будто сжался в точку, а потом — провалился внутрь него. Не было крика, не было вспышки ярости. Было что-то куда страшнее — абсолютная, мертвая тишина.
— Нет… — выдохнул Фобос, почти шепотом.
Давид медленно убрал ногу с газа. Машина продолжала катиться по инерции. Он не сразу понял, что не дышит. Ванесса. Не «похожа». Не «возможно». Он знал. Знал так же точно, как знал вкус ее кожи, тепло ее тела, звук ее голоса, когда она смеялась или шептала его имя. Ее больше не было.
Руки на руле дрогнули — впервые за долгие годы. Потом Давид медленно выпрямился. Лицо стало неподвижным, каменным, лишенным даже тени эмоций.
— Останови колонну, — сказал он тихо.