Работа продолжилась. Холодная, выверенная, без лишних эмоций. Но где-то под слоями расчёта уже зрело решение: если понадобится, он сделает первый ход сам.
Глава 97
Эрик вошёл в дом, едва успев снять пальто, как услышал лёгкие, торопливые шаги по лестнице. Они были знакомыми — он ловил их уже не первый раз и каждый раз невольно замедлялся, позволяя этому мгновению случиться.
— Эрик! — Лана появилась в холле и, улыбаясь, почти бегом спустилась к нему.
Она не остановилась, не замялась — просто бросилась в его объятия, как будто так и должно быть. Эрик автоматически поймал её, обнял крепче, уткнувшись носом в её волосы. В груди разлилось странное, непривычное тепло. Его ждали. По-настоящему.
— Привет, — тихо сказал он, и в этом слове было больше, чем просто приветствие.
Он отстранился ровно настолько, чтобы достать из-за спины букет. Орхидеи — крупные, светлые, почти нереально красивые.
— Это тебе.
Лана замерла на секунду, потом её улыбка стала шире, искреннее, почти детской.
— Они… они потрясающие, — выдохнула она.
Она тут же засуетилась, взяла букет, почти вприпрыжку направилась на кухню, на ходу говоря:
— Я сейчас поставлю их в воду! И… я ужин приготовила.
Эрик чуть приподнял бровь, наблюдая за ней.
— Лана, тебе совсем не обязательно это делать. Я же говорил, прислуга для того и есть.
Она обернулась, всё ещё держа цветы, и пожала плечами:
— Мне хотелось сделать тебе приятное.
Ему нечего было на это возразить. Вскоре они сидели на кухне. Тёплый свет, простая сервировка, запах еды — не показной, не ресторанный, а домашний, настоящий. Эрик попробовал и невольно кивнул:
— Ты чудесно готовишь.
Лана смущённо улыбнулась, опуская взгляд:
— Правда?
— Абсолютно.
Последние пару месяцев действительно прошли как в сказке. Пока Лана занималась музыкой, репетировала, переживала перед прослушиванием, Эрик методично делал всё, чтобы Дзержинский потерял их след. Менял маршруты, людей, точки соприкосновения, стирал лишние ниточки. Он не знал, сколько продлится это затишье, но ценил каждую спокойную минуту.
Лана вдруг посмотрела на него внимательнее, отложила вилку.
— У тебя что-то случилось? — мягко спросила она. — Ты такой… загруженный сегодня.
Эрик на секунду задержал взгляд на тарелке, потом посмотрел на неё.
— Работа не отпускает, — ответил он спокойно. — Ничего такого, с чем я бы не справился.
Он чуть улыбнулся и сменил тему:
— А ты? Как успехи?
Лана вдохнула глубже, сцепила пальцы.
— Я подготовилась к прослушиванию… — сказала она честно. — Но всё равно очень волнуюсь.
Эрик протянул руку через стол, накрыл её ладонь своей.
— Это нормально, — тихо сказал он. — Ты справишься.
И в этот момент он был в этом абсолютно уверен. Лана говорила увлечённо, сбиваясь, перескакивая с одной мысли на другую, как будто боялась что-то забыть. Рассказывала о занятиях с преподавателем, о том, как разбирали дыхание, как он заставлял её петь одну и ту же фразу десятки раз, пока звук не становился «чистым», как стекло. О том, как музыка иногда будто открывала внутри неё дверь — и на секунду становилось не так страшно, не так пусто.
Эрик почти не слышал слов — он смотрел на неё. На то, как она оживает, когда говорит о музыке. Как меняется её голос, как светлеют глаза, как пальцы сами рисуют в воздухе ритм, будто она дирижирует только ей одной слышным оркестром. Внутри у него разливалось тёплое, спокойное чувство, редкое для него — чувство правильности момента.
Лана вдруг замолчала, будто споткнулась о его взгляд. Её серые глаза искрились, в них было смущение, интерес и что-то ещё — не до конца осознанное. Она вдохнула, собираясь что-то сказать, но не сказала.
Эрик медленно встал. Это движение далось ему тяжелее, чем он ожидал — внутри будто что-то ломалось, тянулось, жгло. Желание накрывало волной, плотной, горячей, но он держал его в узде, почти физически ощущая, как сжимает собственные инстинкты.
Он подошёл к ней, остановился совсем близко. Медленно поднял руку, кончиком пальца провёл по её щеке — осторожно, словно проверяя, не исчезнет ли она от прикосновения. Лана не отстранилась. Только чуть приподняла подбородок, дыхание стало тише, прерывистее.
Эрик наклонился и поцеловал её. Нежно. Сдержанно. В этом поцелуе не было напора — только тепло, обещание и терпение. Он не торопился, не требовал, позволяя ей самой решить, сделать шаг или нет.
Внутри он горел — ярко, мучительно, до дрожи. Но он ждал. Ждал того момента, когда Лана будет готова не потому, что должна, а потому что захочет сама.