— Ванесса… — наконец произнёс он тихо, не как приказ, не как упрёк. — Продолжай.
Она всхлипнула, вытерла слёзы тыльной стороной ладони, стараясь дышать ровнее.
— Ты… — она нахмурилась, будто пытаясь вытащить мысль из густого тумана. — Ты... Все тебя боялись. А я… я злилась.
Его взгляд стал тяжелее. Глубже.
— За что? — спросил он так же спокойно.
— За то, что ты… — она запнулась, потом выдохнула: — Смотрел так, будто знал меня лучше, чем я сама.
Повисла тишина. Давид медленно опустил руку, которой до этого опирался о стену. Плечи его чуть расслабились.
— Я и знал, — сказал он глухо. — И ты знала. Просто забыла.
Он не сделал ни шага вперёд. Ждал.
Глава 104
Лана сидела, обхватив плечи руками, будто пыталась стать меньше. Плач сходил на нет — рваный, обессиленный. Она медленно вытерла слёзы тыльной стороной ладони, потом ещё раз, уже аккуратнее, словно извиняясь за свою слабость. Губы дрожали.
— Я… не помню, — почти беззвучно повторила она. — Правда. Ничего не помню.
Слова были как заклинание, как попытка убедить саму себя. Она качнула головой, упрямо, почти по-детски.
— Не помню. Ничего.
Давид смотрел на неё слишком внимательно. Так смотрят не на человека — на прошлое, которое внезапно ожило и отказалось быть похороненным. Он сделал шаг, второй. Лана даже не сразу поняла, что он уже рядом — его присутствие обрушилось внезапно, как смена давления.
Он наклонился резко. Поцелуй был не вопросом — приговором. Глубокий, властный, такой, что у неё перехватило дыхание, а сердце сорвалось в бешеный бег, будто пытаясь вырваться из груди. Мир сузился до этого мгновения, до жара его губ, до знакомого — пугающе знакомого — ощущения. Лана вздрогнула всем телом. Инстинктивно упёрлась ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, но не смогла. Не потому, что он держал — он почти не касался её руками. Что-то внутри удерживало сильнее любого захвата. Что-то древнее, забытое, но живое.
Внутри вспыхнули обрывки — не образы даже, а чувства. Тепло. Боль. Привычка. Тоска. Желание заплакать и прижаться одновременно. Её колени ослабли, дыхание сбилось. Она дрожала — не от страха, нет. От узнавания. Он целовал её так, будто любил больше жизни… или ненавидел сильнее смерти. И в этом поцелуе было слишком много прошлого, чтобы быть просто ошибкой, и слишком много боли, чтобы быть только любовью.
Давид целовал её так, что всё вокруг теряло очертания. Комната будто сжималась, давила, исчезала — оставляя только вкус, дыхание, тяжёлый, тягучий жар. Сознание плыло, мысли рассыпались, и Лана перестала понимать, где заканчивается настоящее и начинается что-то другое.
И вдруг — вспышка. Она на столе. Холодная поверхность под ладонями, его пальцы — уверенные, знающие — скользят по коже, заставляя выгибаться, задыхаться сквозь стон. Это не было воспоминанием в привычном смысле — скорее ощущением, отпечатком, оставшимся в теле.
Снова вспышка. Она за рулём. Ночь, дорога, рев мотора. Адреналин в крови. Давид рядом, напряжённый, сосредоточенный, с той самой улыбкой на губах — опасной, живой. Гонки? Побег? Она не знала, но сердце билось так же бешено, как сейчас.
Ещё одна — резкая, ослепляющая. Ночной клуб. Свет, дым, музыка, бьющая по венам. Она за диджейским пультом, пальцы ловко скользят по кнопкам, толпа ревёт. И где-то в полумраке — он. Смотрит. Всегда смотрит.
Ладонь Давида медленно опустилась ей на талию — точно туда, где под тканью прятался шрам. Его пальцы чуть задержались, словно он знал. Слишком хорошо знал. И это стало якорем. Лана резко вздрогнула, будто её окатили холодной водой. Воздух ворвался в лёгкие жадно, болезненно. Она отстранилась, тяжело дыша, ладонями упёрлась ему в плечи — на этот раз по-настоящему.
— Нет… — выдохнула она, сама не до конца понимая, что именно останавливает.
Сердце колотилось, тело ещё помнило его прикосновение, но разум пытался собрать осколки. То, что она видела… Это были воспоминания? Или фантазии? Или что-то куда более страшное — забытая реальность? Всё казалось странным. Слишком живым. Слишком настоящим.
Дверь распахнулась резко, без стука.
— Давид, — выпалил вошедший, — люди Лирмана подтягиваются. У нас мало времени.
Лана обернулась — и вдруг её лицо изменилось. Растерянность исчезла, сменившись удивлением… и тёплой, искренней улыбкой.
— Фобос?! — вырвалось у неё. — Ты… так изменился.