Секунда тишины — и её разорвал хохот. Из окон столовой высовывались лица, кто-то визжал от восторга, кто-то уже держал телефон, ловя удачный ракурс. И среди них — Каин. Он даже не смеялся. Просто смотрел. Насмешливо. Спокойно. Так, будто это было заранее спланированное представление, а она — всего лишь декорация.
Ванесса медленно выдохнула. Очень медленно. Ни крика. Ни рывка. Внутри что-то щёлкнуло — сухо, окончательно. Она обошла машину, открыла багажник. Металл скрипнул знакомо. Рука легла на холодный цилиндр баллончика. Краска. Яркая, въедливая, та самая, которую потом не отмоешь ни водой, ни истерикой. Она закрыла багажник, шагнула к соседнему автомобилю — слишком чистому, слишком дорогому, слишком любимому своим владельцем.
Каин нахмурился, когда понял, что она делает. Дёрнулся вперёд, но это не помогло бы ему прибежать из столовой на парковку. А потом было поздно.
Баллончик зашипел. Резко, уверенно. Семь с половиной росчерков — широких, злых, без дрожи. Слово из трёх букв легло на лобовое стекло жирно, нагло, на виду у всех. Краска стекала вниз, уродуя идеальную поверхность. Кто-то в окне ахнул. Смех оборвался.
Ванесса отступила на шаг, окинула результат быстрым, холодным взглядом. Затем посмотрела на Каина. Всего на мгновение. Без ненависти. Без страха. Только пустота и усталое презрение.
Она развернулась, села в свою машину, завела двигатель. Мотор отозвался ровно, послушно. Колёса зашуршали по асфальту — и парковка осталась позади.
В зеркале заднего вида мелькнула фигура Каина, застывшего рядом со своей изуродованной драгоценностью. Он знал. И она знала тоже: для него это будет больнее любого удара. Он обожал свою машину — ездил на мойку каждый день, боялся пылинок, царапин, следов чужого присутствия. А эту краску так просто не смоешь.
Ванесса улыбнулась — едва заметно. И поехала дальше. Вернувшись к общежитию, девушка не пошла сразу внутрь. В груди всё ещё кипело — злость, унижение, остаточное жжение от горячего супа. Она молча сходила за ведром, налила воды, добавила моющее средство и вернулась к машине. Пальцы действовали автоматически: губка, пена, холодная вода. Капли стекали по кузову, смешиваясь с остатками бульона. Она тёрла упрямо, до скрипа, будто вместе с грязью пыталась стереть саму ситуацию, весь этот день, весь этот универ.
Она даже улыбнулась — криво, зло. Не сломали. Не получилось.
— Смело, — раздалось позади. Пауза. — Но глупо.
Голос был слишком знакомым. Ванесса резко обернулась — так резко, что рука дёрнулась, и волна мыльной воды плеснула вперёд, окатив стоящего в нескольких шагах Давида. Пена попала на куртку, на джинсы, на сигарету в его губах. Он замер. На секунду. Потом медленно вынул сигарету, посмотрел на неё так, будто взвешивал не поступок — её саму. Взгляд был тяжёлый, холодный, оценивающий.
Ванесса инстинктивно отступила, быстро прикидывая расстояние до входа, до лестницы, до комнаты. Сердце глухо ударило в рёбра.
Он оказался рядом слишком быстро. Рука сомкнулась у неё на талии — жёстко, без рывка, будто так и должно быть. В следующий миг земля ушла из-под ног: Давид легко, почти буднично перекинул её через плечо, словно тяжесть она не представляла вовсе.
— Пусти! — вырвалось у неё, она ударила ладонями по его спине, заёрзала, пытаясь вывернуться. — Ты с ума сошёл?!
— Перестань дёргаться, — ровно сказал он. — Только усложняешь.
Он шёл ко входу в общежитие уверенно, не ускоряясь, не оглядываясь. Для него это не была сцена — обычное действие. Контроль. Решение. Исполнение.
— Куда ты меня тащишь?! — голос сорвался, стал резче.
— В душ, — отозвался он без эмоций. — Ты вся в этой дряни.
Слова ударили сильнее, чем хватка. Ванесса на секунду замерла — и в этот миг внутри что-то щёлкнуло. Страх сменился яростью. Она снова начала вырываться, отчаянно, до боли в плечах.
Бесполезно. Он лишь крепче перехватил, не останавливаясь, и холодно добавил:
— Вырывайся больше, меня это заводит.
Ванесса притихла, выжидая момент. Давид внёс её на этаж, чувствуя, как её тело напряжено у него на руках. Он прошёл до конца по длинному, слабо освещённому коридору, где пахло старым линолеумом и пылью, и, не выпуская свою ношу, толкнул плечом дверь общего душа. Холодный кафель, запах сырости и хлорки. Он защёлкнул замок с характерным металлическим щелчком, и только тогда, будто сбрасывая груз, опустил Ванессу на пол.