— Тише, — прошептал он ей в губы, а его губы тем временем спустились по её шее, к ключице, оставляя влажный, горячий след. — Не торопись. Прочувствуй всё.
И его пальцы вновь пошли в наступление. Снова то же выверенное движение, та же неумолимая точность, снова подводящая её к тому же самому обрыву. Он чувствовал, как её тело сжимается в его объятиях, как каждая мышца становится твёрдой от напряжения, как сбивается дыхание, превращаясь в короткие, прерывистые рыдания.
Он отступил снова. И снова. Ванесса уже не могла молчать. Глухие стоны рвались из её горла, она металась в его замкнутом пространстве, бедра сами искали его руку, пытаясь вернуть потерянный ритм, потерянную точку. Это было чистейшее, неконтролируемое желание, лишённое всякой мысли, всякого страха. Она была только плотью, дрожащей на его ладони, и его именем, которое становилось единственной молитвой.
В уголке его рта дрогнула тень улыбки — не торжествующей, а сосредоточенной, почти одержимой. Он видел, как она рассыпается и собирается вновь только для того, чтобы он мог рассеять её снова. И в этот раз, когда волна набрала свою полную, сокрушительную силу, когда она уже не могла ни стонать, ни дышать, а только смотреть на него широкими, тёмными от наслаждения глазами, он не отступил.
Он добавил последнее, решающее движение — чуть более сильное, чуть более глубокое, и позволил волне накрыть её. Оргазм прокатился по ней не взрывом, а долгим, бесконечным разломом. Она не кричала. Она рассыпалась. Всё её тело вздрогнуло, затрепетало в его руках, а потом обмякло, будто из него вынули каждый позвонок. Звук, который она издала, был похож на долгий, счастливый выдох, смешанный с рыданием облегчения. Она дрожала мелкой, сладкой дрожью, глаза затуманенные, губы приоткрытые.
Медленно, с почти ритуальной нежностью, Давид убрал пальцы, вернул кружево на место, поправил сбившуюся юбку. Его собственное тело было напряжённой струной, каждая мышца горела от едва сдерживаемого желания. Но его движения были спокойны.
Не говоря ни слова, он наклонился, легко подхватил её на руки. Она бессильно обвила его шею, прижалась горячим лбом к его щеке, ещё не в силах прийти в себя. Он понес её по дому, вверх по лестнице, в полумрак спальни. Там он бережно опустил её на прохладную простыню, укрыл мягким одеялом.
— Спи, — сказал он тихо, и его голос был хриплым от напряжения.
Её глаза уже закрывались, тело тонуло в пушистой бездне. Она что-то пробормотала, но слова потеряли смысл. Давид замер на мгновение, глядя, как её дыхание выравнивается, а черты лица становятся безмятежными. Затем он резко развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.
В коридоре он прислонился к стене, запрокинул голову и сжал кулаки, пытаясь перевести дух. Его жертва была сознательной. Он дал ей контроль, дав ей потерять его. Он дал ей безопасность, сгорая сам. В этой тишине, разгорячённой и одинокой, была странная, горькая победа. Он зажёг в ней огонь жизни, даже если для этого пришлось стать розжигом.
Глава 33
Дверь в ванную комнату закрылась с тихим щелчком, отсекая мир. Здесь царил только гул воды, резкий запах мыла и непроницаемая белизна кафеля. Давид врубил душ, не регулируя температуру. Первые струи были ледяными, ударив по плечам и спине, заставив кожу покрыться мурашками. Он вдохнул со свистом, но не отступил. Физический шок был желанным, почти покаянным.
Он стоял так долго, может, минуту, может, десять, может дольше, пока холод не сменился терпимым, а затем повернул ручку. Вода обрушилась почти горячим паром, отчего запотело зеркало. Но даже под этим потоком, смывающим запах её кожи, её духов, её страха, тело отказывалось успокаиваться. Напряжение внизу живота было тугим, болезненным узлом. В ушах, сквозь шум воды, всё ещё стояли её стоны — негромкие, прерывистые, превратившиеся в отчаянный крик, когда она разлетелась на части у него на глазах. Этот звук прожигал мозг, выжигал трезвость.
Мысль о ней, беспомощной и доверчивой под одеялом в соседней комнате, была невыносима. И одновременно — единственно важна.
Сжав зубы, он опустил руку. Его ладонь, шершавая от воды, сомкнулась вокруг собственного возбуждения, такого твёрдого и чувствительного, что даже это прикосновение отдалось резкой волной. Он зажмурился, прислонившись лбом к холодной кафельной плитке.
Но это была не его рука. В воображении, ярком и неостановимом, это были её пальцы. Неловкие, цепкие, какими они впились в его запястья. Нежные, неуверенные. Он представлял, как они скользят по его коже, венам, исследуют, обжигают… Как её глаза, огромные и тёмные, следят за каждым движением, уже не со страхом, а с тем же пожирающим любопытством, что было в них перед падением.