— Что за… — она вздрогнула, поняв, что сидит у Давида на коленях.
Ванесса резко отстранилась, неловко соскальзывая на соседнее сиденье, морщась от боли в висках.
— Лишь бы облапать, — буркнула она хрипло, потирая лоб.
Фобос отвернулся к окну, но его плечи едва заметно дрогнули — смешок он всё-таки сдержал с трудом.
— Очень смешно, — добавила Ванесса, поморщившись сильнее. Голова гудела, тело ныло, будто её собрали заново и забыли предупредить. Она тяжело выдохнула, устало откинулась на спинку сиденья и посмотрела на Давида снизу вверх — уже без резкости, но с обречённой иронией.
— Что, — спросила она тихо, — мне теперь и машину отрабатывать придётся?
В салоне повисла плотная, натянутая тишина. Давид посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно, словно взвешивая не слова — её саму. Машина мягко шла по дороге, за окнами проплывали огни, а внутри было ощущение, будто что-то необратимо сдвинулось, и назад дороги уже не было.
Фобос затормозил у особняка мягко, почти незаметно, и мотор стих, оставив после себя плотную тишину. Давид первым вышел из машины, обошёл её, открыл дверь со стороны пассажира. Ванесса попыталась выбраться сама, но её повело — мир качнулся, словно пол под ногами стал жидким. Она зло выдохнула, упрямо выпрямилась, делая вид, что всё в порядке, и тут же поморщилась от резкой боли в висках.
— Я сама, — пробормотала она, отстраняясь.
Давид не стал спорить. Просто прижал её к себе, а потом поднял на руки. Ванесса на секунду напряглась, потом сдалась, позволяя нести себя. От него пахло кожей салона, холодным воздухом ночи и чем-то ещё — спокойной, опасной уверенностью.
В доме было тепло и светло. Он прошёл через гостиную, аккуратно опустил её на диван. Подушки мягко приняли её спину. Ванесса запрокинула голову, уставившись в потолок, где свет дробился на ровные линии, и тихо, почти беззлобно спросила сама у себя:
— Что ж так не везёт, а?..
Давид уже исчез на кухне и вернулся через минуту с чашкой чая. Поставил её на стол перед диваном, сел рядом, машинально разблокировал смартфон. Экран подсветил его лицо резким холодным светом. Он пролистал пару сообщений, быстро набрал ответ, словно держался за привычный порядок вещей.
Ванесса медленно повернула голову, разглядывая его профиль, и нервно усмехнулась.
— Ну прости, — сказала она, чуть охрипшим голосом. — Не хотела разбить твой элитный автомобиль. Там, знаешь ли, выбор был не особо богатый.
Он поднял на неё взгляд — холодный, прямой.
— Ты правда думаешь, — произнёс он ровно, — что меня беспокоит этот металлолом?
Она чуть повела плечами, морщась от боли, и упрямо посмотрела в ответ.
— Тогда почему ты злишься?
Пауза растянулась. Давид отложил смартфон, наклонился вперёд, упёр локти в колени, сцепив пальцы. Некоторое время он молчал, словно взвешивая слова, которые не привык произносить вслух.
— Потому что ты не должна была быть за рулём в этот момент, — наконец сказал он. — Потому что я просчитал всё, кроме одного. Тебя.
Ванесса фыркнула, но в этом звуке не было веселья.
— Ого, — протянула она. — Извини, что не вписалась в твои схемы.
Он резко поднял голову.
— Я не про схемы, — сказал он тише, но жёстче. — Я про то, что всё уже изменилось. И делать вид, будто всё можно вернуть назад, — плохая идея.
Она молчала. Медленно потянулась к чашке, обхватила её ладонями, согревая пальцы. Пар поднимался к потолку, запотевало стекло. Ванесса сделала глоток, зажмурилась на секунду, потом снова посмотрела на него — уже внимательнее, без привычной колкости.
— Значит, назад дороги нет? — спросила она.
Давид усмехнулся краешком губ — устало, без триумфа.
— Её и не было, — ответил он.
В комнате повисло напряжённое, плотное молчание. Не враждебное — скорее честное. Снаружи дом стоял неподвижно, надёжно, как крепость, а внутри оба понимали: они зашли слишком далеко, чтобы притворяться, будто это просто череда случайностей.
Она отставила чашку. Фарфор глухо стукнул о дерево стола. Движение было медленным, намеренным, будто она ставила точку в чём-то большем, чем чаепитие. Повернулась к нему всем телом, и в серых, обычно таких острых и насмешливых глазах, теперь была лишь тихая, бездонная серьёзность. Почти невесомость перед прыжком.