Фобос появился почти бесшумно — дверь в гостиную открылась ровно настолько, чтобы внести пакеты и коробки с логотипами ресторана. Он быстро оценил сцену, поднял бровь, едва заметно усмехнулся и, не издав ни звука, исчез так же тихо, как и пришел. Давид это заметил краем зрения, но не отвел взгляда от Ванессы.
Он задумался, стоит ли будить ее. Разум подсказывал — да, она не ела, ужин остынет, режим. Но все это казалось несущественным рядом с тем, как она сейчас держит его руку, как доверчиво прижимается, словно мир наконец перестал быть враждебным. Он накрыл ее пальцы своей ладонью, не сжимая, просто обозначая присутствие, и остался так сидеть, позволяя времени идти медленно, почти благосклонно, впервые за долгое время не требуя ничего взамен.
Ванесса проснулась резко, словно вынырнула из глубокой воды. Сердце стукнуло чаще, дыхание сбилось. В комнате было темно, только мягкий свет от настенных бра размывал тени. Она моргнула, пытаясь понять, где находится, и взгляд тут же зацепился за часы на стене — 02:07.
— Проснулась? — негромко раздалось рядом.
Она вздрогнула и повернула голову. Давид сидел почти в той же позе, что и раньше, лишь немного откинувшись назад. Он смотрел на неё спокойно, без давления, но слишком внимательно, будто боялся спугнуть.
— Ты, наверное, голодна, — добавил он ровно, без упрёка.
Только сейчас Ванесса осознала, где именно она лежит. Её щёки вспыхнули мгновенно. Она резко приподнялась, отодвигаясь, запуталась в пледе, потерла ладонями лицо, будто стирая сон.
— Я… — выдохнула она. — Почему ты меня не разбудил? Мы же… ужинали… должны были…
Давид медленно выпрямился, давая ей пространство, и только потом ответил:
— Ты была вымотана. — Пауза. — И спала так… спокойно, что я не решился.
Он не улыбался, не пытался смягчить фразу шуткой. Просто констатировал факт. От этого стало ещё более неловко.
— Прости, — пробормотала она, заправляя волосы за ухо. — Я не специально.
— Я знаю, — коротко ответил он и поднялся. — Пойдём. Еда на кухне. Если не остыла окончательно.
Они шли рядом по коридору, и это молчание было странным — не напряжённым, но и не уютным. Ванесса чувствовала его присутствие слишком отчётливо: шаги, дыхание, тепло, исходящее от него, будто он всё ещё был рядом кожей, а не просто телом.
На кухне Давид включил верхний свет. Контраст после полумрака был резким. Он открыл контейнеры, проверил еду, кивнул сам себе.
— Съедобно, — сообщил он, подвигая ей тарелку.
Ванесса села, не раздумывая. Желудок напомнил о себе сразу, и стеснение отступило. Она взяла вилку, попробовала лапшу, вздохнула с облегчением.
— Вкусно, — сказала она искренне, даже с лёгкой улыбкой. — Очень. Спасибо.
Давид оперся бедром о столешницу, скрестив руки. Он наблюдал за ней — не так, как раньше, оценивающе или контролируя, а будто проверял, всё ли с ней в порядке.
Его беспокоило другое. Она была здесь. Рядом. Но не с ним — по-настоящему. Он чувствовал эту границу, тонкую, но жёсткую, словно стекло. Она держалась — из-за договорённости, из-за обстоятельств, из-за усталости. Не из доверия. Это неприятно кольнуло внутри.
— Вкусно? — повторил он, уже тише, будто спрашивал не про еду.
Ванесса подняла на него взгляд, на секунду задержалась, словно хотела что-то сказать — важное, настоящее, — но вместо этого просто кивнула:
— Да. Я правда была очень голодна.
Он кивнул в ответ, принимая этот ответ таким, какой он есть. Без давления. Без шагов вперёд. Пока что — так.
Глава 57
Дни действительно летели стремительно, будто кто-то незаметно прокрутил время вперёд, но университет, как всегда, жил своей жизнью — шумной, жадной до слухов и чужих историй. И теперь почти в каждом коридоре, в каждой аудитории, в очереди за кофе или за подносом в столовой обсуждали одно и то же: у Давида Дзержинского появилась девушка. Официально. Не «видели вместе», не «что-то там у них», а именно так — с оттенком сенсации, с придыханием, с азартом. Истории обрастали подробностями с пугающей скоростью: кто-то уверял, что она бывшая гонщица, кто-то — что певица, кто-то шепотом добавлял про криминальные разборки и «не просто так он с ней». Каждый новый рассказ был громче, драматичнее и абсурднее предыдущего.
Ванесса сидела за столом в столовой, лениво ковыряя вилкой еду и стараясь не прислушиваться к чужим голосам, хотя они сами лезли в уши. Вздох вырвался сам собой — тихий, усталый. Ей не нравилось это внимание, липкое и навязчивое. Она слишком хорошо чувствовала, как люди смотрят на неё теперь иначе — оценивающе, с интересом, который был направлен не на неё саму, а на того, кто стоял рядом с ней. Многие улыбались слишком широко, заводили разговоры слишком старательно, и Ванесса прекрасно понимала, почему.