На этот раз не было медленного исследования. Был целенаправленный, уверенный натиск. Его язык обвил жаждущий бугорок, а затем прижался к нему плоской, горячей поверхностью, создавая давление, от которого мир распался на вспышки за закрытыми веками. Он двигался — то кругами, то быстрыми короткими толчками, то замирая, чтобы легким, едва ощутимым пульсированием довести ее до безумия.
Ванесса забыла про стыд, про диван, про все. Ее тело жило своей отдельной, неистовой жизнью. Оно выгибалось, искало, требовало. Из горла рвались звуки, которые она никогда раньше от себя не слышала — хриплые, надрывные, абсолютно беззащитные. Она уткнулась лицом в свою же руку, пытаясь заглушить их, но Давид мягко отстранил ее за запястье, позволив услышать всю неприкрытую правду ее наслаждения.
Волна нарастала, огромная, неумолимая. Она конвульсивно сжала пальцами его волосы, не то пытаясь оттянуть, не то прижать его ближе. Он не сопротивлялся, лишь глубже, влажнее погрузился в нее.
И тогда он сделал паузу. Отпрянул на несколько сантиметров, оставив ее трястись в пустоте, на самом краю обрыва.
— Нет… — выдавила она, и в ее голосе была настоящая боль. — Пожалуйста…
Он смотрел на нее снизу вверх, его губы и подбородок блестели в полумраке. В его взгляде не было триумфа. Была какая-то суровая нежность, концентрация алхимика, наблюдающего за реакцией.
— Что «пожалуйста»? — прошептал он, и его дыхание обжигало влажную, трепещущую кожу. — Скажи.
Она не могла говорить. Она могла только чувствовать, как все внутри нее кричит, молит, разрывается. Она потянула его за волосы, безо всякой силы, немым мольбам. Этого оказалось достаточно. Его рот вернулся к ней, и на этот раз его язык проник глубже, уверенно, властно. И этого последнего, решающего штриха было достаточно.
Ее прорвало. Волна, которая копилась и нарастала, обрушилась с такой сокрушительной силой, что ее сознание на мгновение потемнело. Тело выгнулось в немой судороге, затем забилось в серии мелких, неконтролируемых толчков. Звук, вырвавшийся из ее груди, был долгим, низким, освобождающим. Она тонула в спазмах удовольствия, такого острого, что оно граничило с болью, и цеплялась за его плечи, как за единственную опору в разверзшемся хаосе.
Давид не отпускал ее, пока последние отголоски не отступили, сменившись тяжелой, сладкой пустотой и дрожью в коленях. Только тогда он медленно поднялся, укладывая ее ноги, поправляя скомканную футболку. Он лег рядом, притянул ее к себе, чувствуя, как ее сердце бешено колотится о его грудную клетку.
Ванесса была разбита, опустошена, наполнена до краев. Она прижалась лбом к его ключице, и первое, что она осознала сквозь туман, — это запах его кожи, смешанный с собственным, и тишину комнаты, нарушаемую только их неровным дыханием. И его руку, которая теперь медленно, почти задумчиво гладила ее волосы, как будто успокаивая испуганное животное. Она была обнажена, уязвима, полностью в его власти. И почему-то, в этой пугающей уязвимости, она чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде.
Глава 63
Ванесса ещё несколько секунд лежала, не двигаясь, будто проверяя — вернулась ли она в тело окончательно. Дыхание постепенно выравнивалось, дрожь в пальцах сходила на нет, но внутри всё ещё было слишком много ощущений, слишком плотно.
— Мне… — она сглотнула, голос получился хриплым и неожиданно тихим. — Мне нужно в душ.
Она чуть отстранилась и тут же инстинктивно прикрыла ладонью грудь, будто только сейчас вспомнила о собственной наготе. В этом жесте не было кокетства — только смущение и уязвимость, почти растерянность после слишком сильного переживания.
Давид ничего не сказал. Он просто кивнул, так же спокойно, как принимал всё между ними сегодня. Скинул с себя футболку одним движением и протянул ей. Ткань была тёплой, пропитанной его запахом. Ванесса на мгновение замерла, потом надела её, утонув в ней — рукава длинные, ворот свободный, и почему-то именно это окончательно вернуло ощущение безопасности.
Она быстро ушла в ванную, почти сбежала, закрыв за собой дверь.
Давид остался в гостиной. Он сел глубже на диван, провёл ладонью по лицу и только тогда позволил себе глубоко вдохнуть. Достал сигарету, закурил, медленно, затягиваясь так, будто дым мог привести мысли в порядок. Возбуждение не ушло — оно сидело тяжело, болезненно, но сейчас это было не главным. Гораздо сильнее было другое чувство: странная смесь желания, ответственности и тревоги, что он мог сделать шаг слишком далеко… или, наоборот, впервые сделать всё правильно.