Конечно, мы тут же забываем о словах Берти, предпочитая не копать глубоко. Кто любит, а кто тоскует — все это уже неважно.
Лишь к этому моменту я, наконец, нахожу в себе силы воли встретиться взглядами с Альбертом. И я в тот же миг теряюсь, отшатываюсь как пьяная от буйного цунами, ревущего во взгляде моего бывшего друга. Горло колючей проволокой пережимает, все тело стягивает в пружину, которая скоро рванет. Глаза у него красные, будто все в крови, лицо худое, осунувшееся после трех лет в коме. Некогда сильное молодое тело, пышущее здоровьем, теперь болезное, бледно-желтое с потрескавшейся кожей. Но и это не все. Вены, мышцы в данный момент сильно вздуваются, крылья носа широко раздуваются. Это Волк силится выйти наружу, Альберт едва сдерживает своего зверя в узде. Не представляю каких сил ему это стоит.
— Нам пора сваливать, — тихонечко информирует Берти сквозь зубы, чтобы никто за исключением меня не услышал. — А то сейчас будет взрыв…
И он оказывается прав.
— Исчезни, грязный морф! — Альберт выплевывает оскорбление, после чего впадает в неистовое бешенство, начинает натужно орать, как обезумевший. На его крик, несомненно, скоро сбежится вся охрана больницы. — Проваливай! Проваливай!
В ушах частит пульс в такт громким словами, адреналин подскакивает, зажигая шумный поток крови в венах. Меня штормит, знобит, ломает, шатает от презрительного тона, от темного яростного взгляда. Но я упорно стою и делаю вид, что безразлична.
— Ха! Ты меня ненавидишь? — вроде спрашиваю, но и утверждаю, заранее понимая ответ. Очень больно произносить вслух, каждое слово заставляет захлебываться и тонуть в трясине разъедающих эмоций.
К моему удивлению, вмешивается совершенно спокойный голос Шакса:
— Не плачь, ректорский внучок. Расслабься. Тебе нельзя нервничать. Подумаешь, пыталась убить. Знаешь, сколько раз она МЕНЯ пыталась убить? Со счета уже сбился…
Это удивительно. Не понимаю, зачем вмешивается, зачем старается охладить накал, оправдывает меня. Неужели, правда, беспокоится о его физическом состоянии? Зара тоже нервно бросается к больному, но уже в следующую секунду с криком пятится назад, потому что Альберт с цепи срывается. Начинает срывать датчики с тела, вынимать иглы, трубки и этими вещами агрессивно бросаться. А закончив с медицинскими приборами, отбрасывает простыню с намерением встать. Сомневаюсь, что он может ходить после трех лет проведенных в коме. Поэтому поступок выглядит глупым и импульсивным.
Даже Шакс временно теряет холодность и бросается к Альберту, руками блокируя отчаянное буйство.
— Угомонись, истеричка! — приказывает.
Но как бы не так, Альберт еще пуще расходится:
— Проваливай, мразь! Проваливай! Моя Мора умерла! Она умерла, а ты, мразь, заняла ее место!
В груди разливается черная кислота, шипящая и разъедающая все на своем пути: мое самообладание; сомнения; слабости и воспоминания из прошлого. Благодаря Альберту я снова обретаю волю и твердость убеждений.
В голове всплывают недавние насмешливые слова Шакса:
«Неужто в тебе еще осталась та старая Мора?»
И теперь я точно знаю ответ на это нелепое предположение.
— Альберт совершенно прав, — коверкаю лицо в некоем подобии улыбки, а затем без предупреждения срываюсь в бой. Рывком хватаю Зару за шею. Делаю это настолько быстро, что она пикнуть не успевает, прежде чем оказывается в моей власти. Впиваюсь двумя руками ей в глотку, та в миг начинает хрипеть и краснеть, руками мельтешить.
— Разве старая Мора могла сделать ЭТО? — громко вопрошаю.
Давлю и давлю Суку, демонстрируя чистокровным, что во мне больше нет человечности, чувств или сострадания. Ради высших целей все это я благополучно вытравила из себя. И не надо пытаться меня разжалобить! Бывшая подруга предала, значит, достойна смерти. Это все, что должна знать.
Возможно, я бы ее убила...если бы не постороннее вмешательство. Не способный встать с кровати Альберт все-таки находит выход, как излить слепящую ярость.
Я разжимаю хватку на шее Зары, когда чувствую внезапную резкую боль в теле. Опускаю взгляд и замечаю нож — в плече, откуда хлыщет кровь. Похоже, задета вена. А это больно. Не физически, а морально. А еще очень горько осознавать и принимать новую реальность.
В которой Альберт настолько меня ненавидит, что бросил нож. Тот кто холил и лелеял, бездумно принимал мою сторону, теперь готов самолично убить.