— Желает помочь в убийстве старикашек. Они ведь его выкинули из элиты. Представляешь? Работает простым охранником.
— Мы рады любой помощи! — добродушно соглашается папочка, чем вызывает все больше новых сомнений. Подобное радушие — не свойственно ему.
— Я соглашусь на его помощь, но ради того, чтобы подобраться к нему поближе. У меня есть пара вариантов, как убить его и освободить себя.
— Нет! — одновременно громко восклицают Урюм и Моран внутри меня. Чьему возгласу я совсем удивлена. Ибо Моран ненавидит Шакса, так почему же не хочет его смерти?
Этот разговор и неприятные ощущения я оставляю в памяти. Даю себе заметку подумать об этом позже.
— Не торопись, нам еще пригодятся его связи. А убить всегда успеешь, — добавляет отец.
Конечно, слушаться не собираюсь. Убью Шакса сразу по возможности.
Прекрасно осознаю, что наша троица играет, якобы, вместе, но цели у всех — разные, поэтому когда начнется финальная битва, все будет максимально запутанно. Лишь тогда узнаем кто и на чьей стороне.
Деревня недоразвитых
POV Шакс
Недавно вышел указ, согласно которому все недоразвитые в течение полугода обязаны пройти тест на морфизм, в противном случае их могут ликвидировать. Волки Ван, озлобившиеся на Мору за причинение вреда их наследнику, вместе с Доджем построили деревню Недоразвитых для этих целей. Грандиозное открытие этого места происходит только сегодня, хотя функционирует оно уже довольно давно. Несколько месяцев. Собственно, на этом открытии я и нахожусь, сюда приглашены члены самых влиятельных родов, в том числе старый хрыч — мой начальник, чью безопасность я блюду.
На территории есть несколько двухэтажных серых домов, где располагаются жилые помещения для блохастых и людей, которым проводят тест на морфизм. Центральное управленческое здание для персонала, столовая, а также огромная больница для тестирования подопытных. Ко всему прочему, деревня окружена гигантским неприступным забором, что очень сильно напоминает место тюремного заключения или психиатрическую клинику, где лечат «бешеных» перевертышей.
Антураж прямо-таки готический: камень, холод, простор. Максимально серо и уныло. Травы и деревьев нет, сплошной асфальт. Абсолютный минимализм во всем. Видно, ни одной лишней копейки не потратили на удобство недоразвитых, лишь на необходимое.
Заприметив Зару и Альберта, сидящего в инвалидной коляске, подхожу к ним. Собираюсь перекинуться парой слов, от них — единственных — в этом днищенском месте блевать не тянет и отсюда, к слову, сохраняется хороший вид и малое расстояние до начальника.
Но не выходит.
В это время, когда члены родов успевают почесать языками и обсудить политику, в ворота въезжает большой закрытый грузовик с пленными (называем вещи своими именами). Чистокровные приглашены, чтобы увидеть, как работает проверка населения на скрытый морфизм. Сейчас в деревню привезли новый поток блохастых и людей. Из грузовика выпускают сук, кобелей, детей, кто-то доставлен в нормальной одежде, кто-то в одних трусах. Чаще всего забирают без согласия, в принудительном порядке приезжают домой, выламывают двери, сковывают в энергетические наручники и сажают в грузовик.
И привозят сюда.
— Мда, уж насколько я не фанат недоразвитых, но то, что творится — это лютейшая дичь, полнейший тупизм! — вслух делюсь своими мыслями с Альбертом и Зарой.
Киваю на суку, которая предприняла глупую попытку вырваться. В результате, сейчас на глазах у мужа и плачущего ребенка, валяясь на дороге, она получает ногами по морде и спине.
Напуганная проявленной агрессией к живому существу наша сострадательная Зара нервно вскрикивает и бросается ко мне, в поисках защиты прижимается грудью, ногами, руками обхватывает за торс.
— Если тебе страшно, то лучше уйти, — комментирую трусливое поведение.
Хотя, прекрасно знаю, что она здесь присутствует исключительно из-за родителей, которые приобщают ее к столичному бомонду и так просто не позволят ей уйти.
Мне не сложно так постоять некоторое время, но не люблю, когда без разрешения трогают. Что за объятия? Осторожно беру лисицу за плечи и отодвигаю подальше.
— Ох, прости, — залившись румянцем, она стыдливо отворачивается.
Неловкая пауза.
Потом украдкой зачем-то пялит на меня. Бесят такие взгляды.
— А я считаю, что все это правильно! — вдруг жестко заявляет Альберт. — Иногда приходится жертвовать кем-то для общего блага. Пусть это будут недоразвитые. А не все мы.
— Ух ты! — восклицаю. И хоть не согласен с его мнением, поскольку считаю, что жестокость — это признак слабости, признак того, что мы испугались Мору Герц, однако не могу не признать личностного роста Волка. — Я крайне удивлен — инвалидное кресло взрастило в тебе кобеля. Поздравляю, у тебя появились яйца. Больше не ноешь, ведешь себя жестко, решительно. Хвалю!