***
И снова я сидел на вокзальной скамейке, как в самом начале этого невероятного приключения, держа на коленях черную куртку и спортивного вида рюкзак. Не было ни киосков, ни цветочных магазинов, ни бабушек, продающих пирожки и сушеную рыбу, — обычных атрибутов прошлой вокзальной жизни. Зато были тотальное непонимание происходящего, страх неизвестности и слежка со всех сторон — обычные атрибуты настоящей жизни. И яркий белый свет от фонарей.
Рядом сидела Юля, прячущая лицо в высокий воротник свитера нежно-розового цвета от ночного холодного ветра, дующего с моря. Маша с Ильей сидели на соседней лавочке, метрах в пяти от нас. Берсеньев от нечего делать бродил по платформе туда-обратно.
— Игорек, я не хочу никуда ехать, — вдруг тихо, дрожащим голосом сказала Юля, глядя бесцельно прямо перед собой. — Я устала. От неизвестности. Оттого, что каждую минуту может случиться что-то злое, ужасное. От бесконечных тайн, бесконечной беготни, бесконечного страха за свою жизнь. И твою… За что нам это?
— Если бы я только знал, — мне оставалось только разве что обнять ее, на что Юля благодарно прижалась ко мне, уткнувшись в плечо, как любила это делать.
Она снова не дала волю своим эмоциям, не дала скопившейся усталости выйти наружу, пусть одной, но такой необходимой ей сейчас горячей слезой. Всегда внешне спокойной, всегда рассудительной, но все же, как и любой девушке, я чувствовал, сейчас ей хотелось хоть немного защиты, немного нежности, немного…
Шлюз с громким шипением отъехал в сторону, выпуская из трубы наш поезд. Народ на перроне оживился, пришел в движение. Рядом с нами почти сразу же нарисовался Руслан:
— Ну что, пошли? Не забывайте куртки и рюкзаки. Наш вагон третий.
Юля нехотя оторвалась от меня, отвернулась, чтобы взять свои вещи. Когда повернулась обратно, то уже улыбалась. Вымученно — выдали глаза. Наверное, не хотела больше меня загружать и теперь жалела, что вообще сказала о том, что ее волнует. Да и чем я сам лучше? Тоже постоянно молчу. Тоже держу все в себе. Вот и встретились два одиночества, два камня.
Шли по перрону держась за руки, неспеша, словно это была наша последняя совместная прогулка, и мы хотели насладиться каждым ее моментом. Молча. С моря по-прежнему дул ветер, но теперь он отчего-то так остро пах солью и прибрежными водорослями. Так мы и не добрались до каменистого сочинского побережья…
Наш вагон неизбежно с каждым шагом приближался, а вместе с ним все отчетливее приходило осознание неизбежности конца. Сейчас мы сядем в поезд — и наш путь завершится, чтобы снова начаться, но уже позже, вдали от этих мест. И никто из нас не знал, каким он будет — новый путь, но каждый надеялся, что и его конец станет началом чего-то нового.
И все же, наш поезд — конец начала или начало конца?
Конец II акта.
Комментарий к 259
Беру небольшой перерыв для вычитки всего написанного, поиска сюжетных дыр, нелогичностей, дебильностей, прочих гадостей, и, конечно же, чтобы запастись силами и терпением перед написанием финального III акта. Увидимся в конце следующей недели, надеюсь))
Если кто нашел сюжетную дыру или фактическую ошибку, но до сих плр стеснялся о ней сказать, очень прошу это сделать.
И еще раз спасибо Шэре, что избавляет меня от ошибок пунктуационных и грамматических ;)
========== АКТ III. Глава 1. 311 ==========
АКТ III
«Время пришло»
Ему творить — потеха,
И вот, себе взамен
Бог создал человека,
Как пробный манекен.
©В.Высоцкий.
Глава 1, о божествах, человеческой сущности и бизнесе
Избранные отрывки из книги «О камнях и власти». Литературный перевод
Откровение второе
Всегда.
Он был постоянно. Вне времени. Вне пространства. И одновременно его не было вовсе.
Сначала он не осознавал себя, но в какой-то момент вспыхнула его первичная мысль, давшая начало существованию. Его самого и всего вокруг.
И была Большая Игра. Словно ребенок, он создавал своей мыслью для себя новые и новые игрушки, сочетая их во всевозможных комбинациях, вертя, крутя, взрывая, уничтожая и создавая заново, но в новых, более совершенных формах. Вместе с игрушками совершенствовались и мысли. Они переставали быть хаотичными, становились упорядоченными, более сложными, охватывали все большие и большие объемы одновременно. Теперь игры походили на опыты. Как ученик на уроке химии, он смешивал известное с неизвестным, открывая непознанное, еще неподвластное его мысли. Но в следующий момент и это неподвластное вовлекалось в общий круговорот, снова замешиваясь с чем-то другим, специально, но чаще случайно. И вновь получалось что-то неожиданное, доселе неизвестное.
Так продолжалось до той поры, пока однажды не потерялась цель. Новому не было конца и края, оно разрасталось, вступая в реакции с самим собой, с большей скоростью, чем за ним успевала мысль. А смысла в этом — ни капли. Он не знал, зачем ему все это вокруг. Он не знал, есть ли логическое завершение и каким оно будет. Он не знал даже того, кем он является сам. И невозможность познания последнего его останавливала сильнее всего.
А мир уже жил собственной жизнью и больше не нуждался в своем Мыслителе. Как точный механизм, все работало без сбоев, совершая свои циклы, подчиняясь лишь первоначальному импульсу рожденной мысли. И однажды в мире случилось непредвиденное — все повторилось вновь.
Мыслитель вдруг узнал, что он больше не один. Где-то в глубинах его сознания появилось что-то невероятное, неконтролируемое, чего он не до конца понимал, — новый Мыслитель. Это был, возможно, единственный шанс, для выяснения собственного происхождения. Достаточно лишь проследить за вторым, таким же, как он.
Вторичный Мыслитель вскоре был найден, но момент оказался упущен. Тайна его появления так и осталась неразгаданной. Да и как оказалось, он был совсем не похож на Великого Создателя — имел вполне определенную, пусть и странную, форму, и попадал под власть времени. Вторичный появлялся и исчезал с невероятной для этого мира скоростью, так и не успевая развить свою мысль до качественно нового уровня. Благо, после себя он оставлял зачастую множество своих копий, которые продолжали дело своего родителя. Такая странная форма бессмертия и бесконечности значительно тормозила развитие созидательной мысли этого существа — многое терялось при смене поколений.
И Великий ждал, наблюдая. Он считал, что раз из его первичной мысли зародился самостоятельный Мыслитель, то и из мысли чада рано или поздно может появиться еще один. И тогда, возможно, Первый, наконец, сможет раскрыть тайну своего появления. Если эксперимент будет удачен, то, значит, что Великий, может, вовсе и не Первый. И есть кто-то или что-то, так же с интересом наблюдающее за ним. Но думать об этом было еще слишком рано — опыт только начинался.
Откровение пятое
Люди были странны и непонятны. Их действия не поддавались никакому логическому осмыслению. Эти загадочные существа прекрасно копировали своего случайного Создателя, но было у них и еще что-то, чего Мыслитель не мог осознать. Что-то совершенно глупое и бесполезное для мира, вселенной и самого бытия, но выводящее людей на качественно новый уровень, оставляющее Мыслителя позади. Феномен отталкивал от себя непонятностью и иррациональностью, но все же сильнее манил своей неизвестностью.
Между собой люди называли этот феномен «чувствами и эмоциями».
Откровение девятнадцатое
Мыслитель решился.
Просчитав все плюсы и минусы своей затеи, он решился вступить в контакт с людьми. «Их чувства — то, что мне до сих пор неведомо, моя рациональность — то, что они растеряли в череде быстрой смены своих форм, — думал он. — Нам есть чему поучиться друг у друга. Сила одного сможет закрыть слабость другого. Тогда, возможно, объединившись, мы сможем совместными усилиями вызвать появление Третичного Мыслителя, и я, наконец, познаю самого себя через отражение моего собственного отражения».