Под сетование Маши, что ветер от столь высоких скоростей испортил ей прическу, и, мол, как она теперь такая растрепанная выйдет к людям, по подземному переходу мы прошли к автовокзалу. Это было довольно обветшалое здание грязного серо-синего цвета с оплавившейся и не горевшей буквой «З» на фасаде. Внутри было не менее грустно: прямо по центру зала стоял красный таз, куда капала вода, просачивающаяся с прохудившейся крыши. Кроме двух старушек, кряхтевших о чем-то своем в дальнем углу, и уставшего от ничегонеделания пожилого охранника с пирсингом в носу и ухе, развалившегося на сидениях зала ожидания перед телепанелью с битыми пикселями, никого больше не было. Женщина-диктор бодро вещала с экрана о родившихся в зоопарке трех мамонтятах, один из которых оказался альбиносом. На фоне автовокзальной разрухи данная новость о научном прорыве генетиков звучала забавно.
— Что это тут все так поношенно и убито? — поинтересовалась Юля, когда мы подошли к единственному из четырех работавшему автомату по продаже билетов, сопровождаемые недоверчивым прищуром охранника в спины.
— Потому что «Александровская» уже не столица. Уже денег нет на ремонт, — объяснял Руслан, параллельно оформляя нас на ближайший автобус до Протасовки. — К тому же автовокзалы — пережиток прошлого. Ими пользуются-то две калеки с половиной в месяц. На дальние расстояния рейсы поотменяли, а жителям близлежащих деревень делать в Нововоздвиженске нечего, разве что только по великим праздникам, — из автомата один за одним начали вылезать одноразовые пластиковые карточки — наши билеты. — Да и спокойнее сейчас в деревнях жить, контроль не такой суровый, как в мегаполисах. Я бы даже сказал, его совсем нет. Так, наша колымага через полчаса от третьего трапа отправляется. Идите, вон, телик пока гляньте, все равно делать нечего.
— А ты? Ты не с нами? — нахмурилась Маша.
— Я, знаешь ли, хотел в туалет сходить. Но если тебе без меня свет не мил, то милости прошу со мной, мне стесняться нечего.
— Нет, спасибо, боюсь, меня неправильно поймут, — девушка вскользь покосилась на Илью и тут же перевела взгляд на экран под потолком. — Репортаж про подготовку к нересту лососевых, пожалуй, интереснее. Какие милые рыбки!
Мы вчетвером присоединились к скучавшему сторожу.
— Молодежь, куда собрались? — он сразу же развернулся к нам, словно только этого и ждал.
— В Протасовку, — ляпнул я, не подумав.
— А что там нынче интересного происходит?
— Да мы… к дедушке, — мило улыбнувшись, соврала Юля, не забыв при этом пнуть меня по ноге, чтобы я заткнулся и не болтал лишнего. — Болеет сильно. Навестить хотим.
— Похвально, молодежь, похвально. И вы все внуки? А чей-то не похожи друг на друга?
— Бабушки у всех разные. Дед наш по молодости тем еще ходоком был. Шесть детей, и все от разных женщин. А внуков и того больше десятка, некоторых я сама даже не видела.
— Ничего, Лен, — включилась в разыгрываемый спектакль Маша. — Сейчас помрет, живо все слетятся. На поминках и познакомимся.
— Даш, прекрати! Не будь такой пессимисткой.
— Это реализм. Посуди сама, деду уже за девяносто, последние два года дальше горшка никуда не встает. Того и гляди, не сегодня-завтра ласты склеит.
— Знаешь что, реалистка, бери пример с лососевых и молчи!
— Чего?! Ты кого рыбой назвала, камбала?
— Я извиняюсь, у меня в подсобке чайник вскипел. Наверное… Здоровья дедушке, — поспешил ретироваться сторож, глядя на разгорающийся женский конфликт.
— Всего доброго, — равнодушно кивнул Илья, даже не пытаясь перекричать собачившихся между собой девчонок на тему несуществующего деда. К тому моменту, как сторож скрылся из виду за дверью, они уже успели перемыть кости своим выдуманным бабушкам и родителям.
— Все, ушел? Наконец-то, а то штрафы за оскорбления уже начали приходить, — девчонки моментально затихли. — Как они в этом безумном мире все конфликты решают, если даже нельзя по матери послать?
Больше к нам никто за оставшиеся полчаса не приставал, и мы скучали за просмотром телепанели. Выпуск новостей вскоре закончился, и началась трансляция какой-то оперы, окончательно погрузившей нас в тоску. Время тянулось медленно, тенор заунывно выл с экрана, бабульки в дальнем углу продолжали скрипеть о чем-то своем, Илья захрапел, как сидел. Чтобы не последовать заразительному примеру друга, я решил немного размяться и погулять. Не спеша доковылял до окна, которое не протирали последние лет пять. Сквозь пыль и грязь было видно, как из-за угла медленно вылетел старенький пошарпанный автобус, дрожа всем корпусом, и завис у одного из трапов в ожидании пассажиров. Какая-то мелкая деталь отпала от его дна и, отскочив от земли, укатилась в кусты. Похоже, бедняга доживал свои последние деньки, как тот выдуманный дедушка.
— Игорь! — окликнула меня Юля через минуту. Все, включая Берсеньева, стояли у выхода к трапам. — Наш транспорт прибыл, пойдем.
Я еще раз глянул в окно. Кроме пенсионера автомобилестроения ничего другого не наблюдалось. В голову полезли нехорошие мысли. А с другой стороны, если автобус дожил до этих дней, то почему я вдруг решил, что он должен развалиться именно сегодня? Вздор и пустота! Не стоит себя накручивать лишний раз.
Но вот только что за деталь теперь лежит в кустах?
========== 323 ==========
Чихая и безостановочно гремя, наш автобус неспешно летел немного в стороне над старой асфальтовой дорогой уже минут двадцать, но разваливаться явно не собирался. Справа от нас проплывала серая скучная Гатчина, слева — мелкие городишки и села на фоне темных лесов и пашен. В отличие от юга, природа здесь особо не торопилась пробуждаться от зимнего сна, словно решила еще пять-десять минут понежиться в постели. Водитель, хмурый седой старик, ровесник самого автобуса, всю дорогу молчал в отличие от сторожа на автовокзале и не приставал к нам со своими вопросами, за что лично я был ему благодарен. Молчали и мы, глядя в окно и наблюдая в нем сплошную серость, грязь, уныние и безысходность. К концу полета вновь начал моросить дождь, заставив Юлю громко и обреченно вздохнуть.