* * *
Вначале было тепло. Идея тепла в ледяной пустоте. Часть пространства, имеющая форму человеческого тела и чуть большую температуру, чем окружающее ничто.
Потом ничто обрело плотность — упругую мягкость внизу, уютную тяжесть сверху.
Чуть позднее появился запах — ускользающий, остро-травяной.
И лишь потом включился слух. Донёс отдалённый шум ветра, тихое позвякивание стекла, едва уловимые шорох и скрежет — будто кошка царапает деревянную дверь…
Мэй распахнула глаза и не сразу поняла, где находится. Тёмная комната, освещённая лишь неверным сиянием луны и зеленоватыми индикаторами каких-то приборов. Мягкая кровать, тёплое одеяло. Непривычная жёсткая прохлада на обоих запястьях. Воспоминания о прошедшем дне мелькали стёклышками калейдоскопа, и эта подвижность лишь усиливала непонимание и страх.
Что происходит?
За окном снова послышалась какая-то возня, и Мэй испуганно села на кровати, машинально натянув одеяло почти до глаз — будто хотела за ним спрятаться. Тень скользнула в лунном свете — искажённая, жуткая. За занавеской что-то сверкнуло, щёлкнуло, скрипнуло, дуновение ветра взметнуло тонкую ткань и донесло тихое, сквозь зубы прорвавшееся ругательство.
Занавеска сдвинулась в сторону, и за ней обнаружился выход на балкон. Загородившая его тёмная фигура — в лёгких завихрениях светлой ткани, в льющемся со спины белом лунном свете — выглядела совершенно потусторонне.
Фигура тряхнула рукой, разбрасывая вокруг тревожно-красные искры, поднесла пальцы ко рту, подула на них. И вдруг вздохнула смущённо:
— Разбудил. Извини. Рад тебя видеть.
Вспыхнувший было страх беспомощно отступил.
Крис тихо закрыл балконную дверь.
Воспоминания наконец-то заняли положенные места. Мэй ещё раз нервно огляделась, на этот раз опознав в незнакомом помещении больничную палату. И недоумённо уставилась на ночного гостя.
— Как ты? — спросил он, шагнул вперёд, но остановился, словно не зная, как себя вести, и, снова отступив к высокому подоконнику, оперся на него спиной.
Хороший вопрос. Пытаясь найти на него правдивый ответ, Мэй прислушалась к себе. Она чувствовала слабость. И жажду. И тревогу. И удивление.
На тумбочке рядом с кроватью стоял стеклянный кувшин. Плеснув воды в стакан и сделав несколько торопливых глотков, Мэй снова посмотрела на нежданного визитёра и лишь в этот момент поняла, что тревога принадлежит не только ей. И слабость, кажется, тоже.
— Вот теперь лучше, — сказала эмпат, допив воду и вернув стакан на тумбочку. — Как ты сюда попал?
— По карнизу. — Крис улыбнулся, и тревога слегка отпустила. — В коридоре медсестра дежурит, а здесь всего лишь третий этаж. Я подумал, что уж десяток метров как-нибудь пройду. Хорошо ещё, что дверь только на щеколду была заперта. А то так и сидел бы на балконе до утра.
Его голос был тихим, но звучал на удивление весело. И всё же Мэй чувствовала подвох. Если не в интонациях, то в содержании этой маленькой мнимо беззаботной речи. По карнизу — значит, не снаружи, а из другого помещения больницы. Из другой палаты? Мэй дотянулась до лампы, закреплённой всё на той же тумбочке, щёлкнула выключателем, и неяркое пятно света легло между ней и собеседником, делая окружающее пространство чуть менее мрачным.
Крис уселся на подоконник, оперся локтями о колени, сцепил пальцы, и Мэй заметила медицинские браслеты на обоих его запястьях. И след от капельницы на левой руке. И тёмные полукружья под глазами — слишком отчётливые, чтобы сойти за случайные тени.
Крис улыбался. И эта улыбка мягко светила сквозь усталость, боль и страх.
— Что с тобой случилось? — спросила Мэй.
— Да ничего особенного. — Он беспечно махнул рукой и демонстративно выпрямился, подтверждая свои слова. — Мне не понравилась твоя идея драматично умереть у меня на руках. И я нашёл способ тебе помешать. Хотя, если бы не Джин, фиг бы у меня что-то получилось, конечно.
Невозможно. Просто невозможно. До сих пор считалось, что приступы реверсивной гиперфункции поля не купируются. Что нужно было сделать, чтобы это изменить?
— Из-за этого у тебя трудности с отпиранием дверей?
Он неопределённо дёрнул плечом, улыбка сделалась чуть более напряжённой.
— Я какое-то время не смогу колдовать. Так что пока сдвинуть примитивную щеколду — это мой потолок. И то, по-хорошему, не стоило бы. Ерунда. Не бери в голову.
Его беспокойство сделалось отчётливее, а улыбка — шире. Недоговорённость электризовала воздух.