— Наслаждайся. — Мэй оперлась на стену, подложив под спину подушку, и вновь принялась перебирать бусины бабушкиного ожерелья.
Палату заволокло тишиной, нарушаемой лишь приглушённым шумом ветра и тихим постукиванием гранатов в нервных пальцах. Впрочем, стук этот слышался всё реже — Мэй чувствовала, как движения становятся мягкими и спокойными, под стать тишине, в которой не ощущалось ни тревоги, ни напряжения, ни мрачных предчувствий.
Боковым зрением она видела Криса, который сидел рядом, за неимением подушки опершись спиной на голую стену и спрятавшись в одеяле почти целиком — только глаза блестели в неярком свете лампы. Эмпатическое восприятие почти рассеялось, но от ночного гостя всё ещё исходило ленивое расслабленное тепло — как от пригревшегося и почти задремавшего котёнка. Захотелось вдруг придвинуться ближе, прижаться — или прижать к себе, чтобы свернулся калачиком, уснул под боком и точно никуда не ушёл до самого утра. Хотя он ведь и так не уйдёт, если она попросит. Понимание этого медленно вошло в солнечное сплетение острой горячей иглой — настолько тонкой, что не способна была причинить боли — лишь сбить на миг дыхание.
— Ты меня чувствуешь? — тихо спросила Мэй, и Крис отрицательно качнул головой.
— Я и себя-то не очень чувствую, — глухо пробурчал куда-то в одеяло, после чего всё-таки высвободил из-под ткани нос и рот. — Не люблю анестезию. Неудобно.
— Ну знаешь… — с сомнением протянула Мэй. — Иногда очень даже удобно. Вот как за горячую сковородку схватишься…
— Ага, правильно, — кивнул Крис. — Схватишься, руку отдёрнешь — и за лекарства. А если изначально ничего не чувствуешь? Даже не заметишь, что горячо, а ожог всё равно будет, и ещё какой. Руку-то отдёргивать не с чего. Вот у меня сейчас примерно так. Проходит уже, но всё равно неприятно. Хочется точно знать, что я не держусь за какую-нибудь горячую сковородку. Боль — слишком хороший индикатор, чтобы от неё отказываться.
— Мне всегда казалось, что избегать боли — это нормально, — хмыкнула Мэй. — Разве нет?
— Нормально — избегать её причин. Не хвататься за горячие сковородки, уклоняться, когда тебя пытаются ударить. Но, если не получилось — придётся разбираться с травмами. И чем быстрее отличишь перелом от ушиба, тем лучше.
— Для этого существуют врачи. — Она подтянула к себе край одеяла, чтобы спрятать босые ноги, не скрытые больничной пижамой. — Или ты им не доверяешь?
— Большинству не доверяю, — подтвердил Крис. Поёрзал на кровати, высвобождая для Мэй часть одеяльного кокона, повернулся чуть боком, чтобы удобнее было смотреть на собеседницу. — Но дело не только в этом. Ты знаешь, что такое самостраховка?
— Могу догадаться по контексту и звучанию. Хочешь сказать: «моё здоровье — моя ответственность»?
— Почти, — улыбнулся он. — Это первое, чему учат в любых единоборствах. Да и вообще в любом спорте, наверное. Даже если ты — маленький комок злости, который явился помахать кулаками, в первую очередь тебя научат падать. Даже если ты пришёл, чтобы стать сильным, и искренне веришь, что это избавит тебя от падений в принципе. Казалось бы, чего проще: бей посильнее — и стой на ногах. Не можешь — учись защищаться, чтобы не пропускать ударов. А если пропустил — снова бей со всей дури, чтобы больше не лезли.
— Ты был таким?
— Мне было восемь. И во мне было очень много злости и очень мало мозгов. Так что «со всей дури» — идеальная характеристика примерно всего, что я тогда делал. — Он вздохнул, не тяжело, скорее — грустно. — Да, я был таким.
— Был, — с едва ощутимым нажимом повторила Мэй, заметив тень, скользнувшую по его лицу.
Тень не исчезла до конца, но и не утвердилась накрепко, не искривила улыбку, не напитала серой тяжестью взгляд.
— В чём-то и сейчас есть. Дури-то меньше не стало. Просто понял, что упасть — не значит проиграть. Особенно когда ты к этому падению готов и можешь правильно сгруппироваться, а не катишься с горы бессознательным кубарем, пересчитывая все камни и кочки. И сейчас мне кажется, что я качусь с горы. Или вот-вот покачусь и даже не замечу, потому что добрый доктор Джин лишила меня возможности чувствовать удары. Наверное, мне должно быть легче от понимания, что если я и переломаю себе кости, то совершенно безболезненно.
В его словах играла беззлобная ирония, за которой легко угадывалось нечто иное.
— Чувствуешь себя беззащитным?
— Да, — просто ответил Крис. — Это раздражает.
Признание прозвучало так естественно, будто они сидели в «Тихой гавани» каким-нибудь беззаботно-солнечным днём и обсуждали новые десерты. Мэй была уверена, что Крис не повторил бы этого при Джине, однако сейчас слова давались ему легко — не в пример легче исповеди, нервными толчками вырывавшейся из него неделю назад.