Наверное, это последняя фотография в моей жизни, отображавшая всю её беззаботность, беспечность, непринуждённость, безмятежность и легкость. На этой фотографии была запечатлена улыбающаяся во весь перепачканный шоколадным тортом рот я, моя мать и отец, в довольно-таки уютной, атмосферной кафешке, находившейся на углу нашего дома. Сколько я себя помню, витрины там всегда были забиты горячими, свежими и, самое главное, вкуснейшими приготовленными пирожными, круассанами, кексами, рулетами и другими подобными лакомствами, один лишь вид которых заставлял желудок урчать настолько громко и требовательно, что не купить там хоть какую-то, да печеньку, было просто невозможно. Мы бывали там почти каждое воскресенье, но идея сфотографироваться пришла нам на ум только спустя нескольких лет наших таких частных наших семейных посиделок, которые уже успели войти в привычку и стать чем-то обыденным. Буквально спустя неделю после того, как это фото было сделано и положено под уже успевшее запылиться стекло, моя жизнь превратилась в самый настоящий что ни на есть, ад, положивший конец моей нормальной жизни и принёсший в неё кучу разочарований, огорчений и горечи.
Когда я, несколько месяцев тому назад, сидела в ещё на тот момент своей комнате за своим письменным столом, делая уроки и изредка поглядывая именно на эту фотографию, улыбаясь от всех тех эмоций и воспоминаний, которые она мне дарила, то я даже и подумать не могла, что через считанные минуты ко мне в комнату ворвётся целый наряд полиции и офицеров, которые насильно заведут мои руки за спину, а после чего и вовсе наденут на них металлические наручники, оставившие в конечном итоге яркие красные полосы под собой, ведь застегнули их уж слишком туго. Когда я тогда перевела свой чертовски напуганный и толком ничего непонимающий взгляд на дверной проём, то облегченно вздохнула, увидев там свою мать, ведь я не то что думала, а была просто уверена на все сто процентов в том, что в следующую секунду она начнёт защищать меня, говорить что всё это — лишь глупое недоразумение и не более, что я была не способна ни на какое преступление и всех их обвинения были ложны, глупы и абсурдны. Но я ошиблась. В её глазах я не увидела ни сочувствия, ни такой нужной мне в тот момент поддержки, ни даже той крохотной нотки привычной ласки или любви. Вместо них я увидела одно лишь отвращение, неприязнь и даже брезгливость. Ей было стыдно, что я её дочь. Стыдно перед соседями, которые услышали суматоху и повыходили из своих домов, заставая тот момент, когда меня сажали в полицейскую машину; стыдно перед учителями, которым она объясняла, почему я больше не появлюсь на учёбе в ближайшие несколько лет; стыдно перед бабушкой и дедушкой за то, что она вырастила такую ужасную и отвратительную дочь, которая несмотря на все свои перспективы, мечты, амбиции и ждавшее её большое светлое будущее, стала никем — жалкой убийцей, так бесцеремонно и безжалостно забравшей жизнь ни в чём неповинного человека. А ведь на
тот момент именно моя мать была для меня важнее всех вместе взятых людей на свете. Именно для неё тогда мне было так важно донести факт своей невиновности и того, что меня попросту подставили, выставив виноватой в таком ужасном преступлении, обернув все улики против меня самой так, чтобы даже и расследовать было толком нечего, ведь все зацепки в конечном итоге всё равно показывали на меня. Но моя мать не хотела слушать ни меня, ни мои жалкие на тот момент оправдания. Тут я в очередной раз чувствовала себя виноватой, ведь какие вещественные доказательства своей невиновности я могла ей дать на тот момент? Пустые, ничего не значащие слова? Быть может, свидетелей, которые бы не отступали и твердо доказывали мою невиновность? Или железное алиби на тот самый вечер, подтверждающее то, что я никак не могла убить Логана? Ничего из этого у меня как не было, так и нет сейчас, но тем не менее, я уже оставила попытки достучаться до своей матери в прошлом. Какой смысл, если она всё равно мне не поверит? По-крайней мере ровно до тех пор, пока на апелляции меня признают действительно невиновной в обвиняемом преступлении.