— Кто? — в следующее мгновенье он оказывается рядом со мной, перебивая меня и мой вопрос, который я хотела задать. — Кто это, чёрт возьми, сделал? — я видела его злой, бешенный и в какой-то степени даже одержимый взгляд, видела его набухшие вены на шее, отчего меня начало трясти по новой, ведь перед глазами было то самое тяжелое дыхание надо мной. — Джессика, пожалуйста, скажи мне. — до него почти сразу же доходит, что сейчас я боюсь и его, поэтому темноволосый просто берёт мою ладонь и крепко сжимает, смотря на меня уже без какой-то либо злости.
Именно сейчас, именно в этой ситуации я поняла одну очень важную вещь: я не должна быть всегда сильной. Не сейчас. Не рядом с ним. Я уже итак достаточно долгое время копила все чувства, все эмоции и переживания в себе, а сейчас я просто не могу. Не могу встать и сделать вид что ничего не произошло. Не могу сходить ополоснуться в душ, надеть новые чистые вещи, а те выкинуть и иногда больше о них не вспоминать. Я не могу. Я не могу забыть о том, что меня только что жестоко лишили девственности против моей же воли. Я могу стерпеть многое, могу попросту не обращать внимание, постараться забыть и держать всё в себе многие годы, не говоря абсолютно никому. Я могу. Но не хочу. Не это. Не сейчас. Я нуждаюсь в помощи, я нуждаюсь в поддержке, я нуждаюсь в обычных объятиях и банальных словах о том, что «Всё будет хорошо». Я нуждаюсь в нём. Нуждаюсь в Алексе.
— Он пришёл, а я... — я старалась не захлебнуться в собственных слезах и говорить как можно чётче и понятнее. — Я не хотела, я умоляла его перестать, я пыталась сопротивляться, а он... — начинаю рыдать с новой силой, понимая, что продолжить данное предложение я просто не в силах. Воспоминания. Отрывки. Всё это лезет мне в голову, не давая сосредоточиться.
— Тише, малышка Брукс, тише... — Алекс плюёт на всю ту кровь, в которой была измазана не только я, но и сама простыня, и садится на кровать рядом со мной. — Всё будет хорошо, слышишь? Всё будет хорошо... — затем прижимает меня к себе как можно крепче и говорит именно то, что я сейчас так сильно хотела услышать. — Я с тобой, я рядом, слышишь? И теперь я уж точно никуда не уйду, — нежно проводит своей ладонью по моим растрёпанным волосам. — Обещаю.
Я рыдаю ему прямо в грудь, отчего чувствую, как его комбинезон начинает превращаться в большое мокрое от моих слёз пятно.
— Я испортила тебе форму, я... — начинаю рыдать ещё сильнее, понимая, что не могу связать и двух слов.
— Плевать на форму, плевать, слышишь? — заставляет меня оторваться от его груди и взглянуть ему прямо в глаза. — Это сейчас совсем не важно.
Он пытается успокоить меня — я вижу это. И я сама пытаюсь успокоиться, но у меня ничего не получается, а от этого я начинаю рыдать ещё сильнее.
— Я не хотела, Алекс, я не хотела этого! Не хотела, слышишь?! — вцепляюсь руками в собственные волосы и, сжимая их, кричу: — Я просила, нет, я умоляла его остановиться! — говорю ему так, как было на самом деле. — Но он не слышал меня, — истерически смеюсь. — Почему он не слышал меня, Алекс, почему?!
— Ты можешь сказать мне: кто это был? — ни сколько требует, сколько просит, понимая, что требования могут лишь ухудшить и без того просто отвратительную ситуацию. — Это был заключённый? Ты знаешь его? Видела когда-нибудь раньше? — начинает задавать вопросы и тут же предлагает различные варианты ответов, ни один из которых мне не подходит.
Мне нужно сосредоточиться. Нужно собраться с мыслями и ответить хотя бы на один его вопрос, пока я ещё в более-менее нормальном состоянии, ведь кто знает, что будет со мной уже в следующую секунду?
— Это был охранник... — еле как выговариваю я, параллельно глотая слюну, мешавшую говорить.
— Ты запомнила его номер или то, как он выглядит? — просит дать ему хоть какую-то подробную информацию.
Номер. Номер. Номер.
Прокручиваю в голове тот самый момент, когда он, обернувшись, начал выходить из камеры. Напрягаю мозг, понимая, что если не вспомню сейчас номер, то это конец. Конец всего, ведь тот мужчина так и не понесёт наказание за то, что совершил. А я буду не то что бояться лишний раз выйти в коридор, а даже просто остаться в камере одна, наедине с самой собой.
— Номер тридцать девять. — прерывисто вздыхаю, радуясь тому, что я всё-таки смогла вспомнить это самое число.
На секунду он замер. Ничего не говорил, не шевелился и даже не моргал. Видимо, думал, что ему делать дальше. Опустив свой взгляд чуть ниже, я увидела, как его ладони его рук сжались в кулак, а костяшки и вовсе побледнели до такого состояния, что было страшно даже смотреть. Он приблизился ко мне, целуя меня своими горячими губами прямо в лоб, а после чего также резко отстранился и прошептал: