— Брукс очень ранимая персона, и… — начинает негромко говорить Чандлер, то ли стесняясь, то ли ещё что.
— Я знаю, — беспрестанно перебиваю её.
— Ты не должен её больше бросать, — говорит уже чуть громче, но всё также робко.
— Я знаю, — отвечаю всё также холодно, стараясь донести до неё то, что данная тема разговора мне неинтересна и я бы предпочёл её сменить, либо же вообще дойти до карцера в полнейшей тишине.
— Без тебя она не справится, — никак не успокаивается девушка, чем всё-таки заставляет меня обратить на неё внимание и повернуться.
— Ты можешь мне сказать хоть что-то, чего я не знаю? — интересуюсь, тяжело вздыхая.
Мои мысли были заняты совершенно другими, наиболее важными вещами, и Мелисса это прекрасно знала, но не переставала говорить. Интересно, чего она этим добивается? Чтобы я хоть на мгновение отвлёкся, или окончательно разозлился и послал её куда подальше.
— У тебя крепкая задница, — недолго думая, тут же отвечает на мой, в общем-то, риторический вопрос.
— Боже, ты неисправима, — в который раз вздыхаю, отворачиваясь от кареглазой.
На этой ноте Мелисса всё-таки решила оставить меня в покое, чему я был несказанно рад. До карцера, где была Брукс, мы дошли уж очень быстро. На полпути я уже оттолкнул от себя Чандлер и пошёл самостоятельно. Как ни странно, боль сейчас ушла на второй план, если даже и не на третий. Единственное, что меня сейчас волновало — Брукс. А если быть точнее, что с ней и в каком она состоянии.
С охранником проблем не возникло. Увидев Чандлер, он тут же открыл дверь ни сказав ни слова. В карцер я зашёл первым, оставляя девушку и мужчину позади. А после чего в который раз за сегодняшний день замер, пытаясь найти хоть какое-то слово, выражающее все мои эмоции в данный момент. Но вместо этого вырвалось тихое:
— Боже, малышка…
Она лежала на левом боку у стены прямо у самой двери, судя по всему, без сознания. Я не помню, как я подбежал к ней. Помню только то, как я перевернул её на спину и хотел убрать пряди волос, закрывающие глаза, с её лба, но вместо этого замер от удивления. Её лоб. Её щёки. Её нос. Всё было чертовски холодным, почти что ледяным.
Отопление в карцерах, как правило, было, пусть и минимальное, но было. В этом же карцере его не было от слова совсем. Даже я, побыв здесь каких-то несколько секунд, уже начал замерзать. Тогда что вообще можно сказать о человеке, пробывшим здесь больше суток?
— Сколько она здесь? — задаю вопрос и тут же понимаю, насколько глупым он был.
— Я же сказала: её увели сразу после тебя, — отвечает мне шатенка, видя смятение охранника. — Получается, уже вторые сутки.
Вторые сутки. Вторые, гребаные, мать его, сутки! Я вообще молчу о том, что всего она, как оказалось, должна была проторчать в этой холодрыге четыре дня! Четыре! Ни день, ни два, а четыре! Девяносто шесть часов! Боже… Самое страшное то, что в этом, опять, виноват только я один.
Не думая ни о чём, тут же беру девушку за бедра и талию, намереваясь поднять её.
— Ты не имеешь права выносить её отсюда без разрешения Питерсона, — опережает меня и мои намерения этот остолоп, кладя руку мне на плечо.
— Вы вообще в своём уме? — тут же смахиваю его ладонь со своего плеча и оборачиваюсь. — Она холодная, как смерть! Доводить человека до такого состояния, вот они ваши права, да?!
Я начинал злиться. Злиться на Джессику, что она ослушалась меня и вышла из камеры, последовав за мной. Злиться на Питерсона, который что-то там себе возомнил и начал творить полную дичь, выходящую за рамки нормы. Злиться на этого тупоголового охранника, который что и делает, как отнимает моё время и время голубоглазой, которого, кстати говоря, не так уж и много.
— Вам нельзя, это против правил… — продолжает он класть свою руку на моё плечо и давить, заставляя меня сидеть и не дёргаться.
Моё терпение кончилось. В очередной раз смахнув его руку, я встал.
— Если она, — одно движение и он, под удивлённый взвизг шатенки, оказывается прижат за воротник к стене. — Умрет от гребаного переохлаждения, — вжимаю его в стену всё сильней. — Что и случится, если ты не дашь мне пройти, — наслаждаюсь, видя его перепуганный, мечущейся из стороны в сторону взгляд. — То я сам засуну тебя в этот морозильник и буду смотреть, — усмехаюсь, понимая, в какое русло перетекает вся эта ситуация, — как твоё тело покрывается мурашками, нарушается речь, мимика, сокращаются мышцы. — Я буду смотреть на тебя, когда твои конечности согнутся, пульс станет редким, еле ощутимым, начнутся судороги, температура тела упадёт до двадцати шести градусов, — перечисляю быстро, одно за другим. — И, в конечном итоге, я увижу, как ты медленно и мучительно сдохнешь, — замолкаю на секунду, после чего смотрю ему прямо в глаза и задаю самый важный на данный момент вопрос. — Ну так что, ты дашь нам выйти отсюда?